Она мчалась молча, туго и только перед самым упором заколебалась на одно мгновение. Водяное полотно выпукло обтянуло наклонный порог, и я увидел неожиданно пустую щель между рекой и льдом. Лодочка прильнула к натянутой поверхности и с нею вместе тихо, спокойно и мгновенно скользнула через блик на сгибе и со ската юркнула в разрыв.
Сами пальцы сжались на бортиках. Непонятный шум сразу оглушил меня, поток темноты ослепил меня и вызвал стремительное мерцание в глазах. Я лежал на спине и прятал голову на дне лодки, я очень боялся разбить голову об лед. Я смотрел широко раскрытыми глазами и видел, как уносило меня в такое беспросветное одиночество, которое само было могилой. Я не чувствовал ни холода, ни тепла, только безвозвратное отчаяние оттого, что я бросил моих дорогих русских жильцов, которым я принес так много пользы, и они меня ценили и возвышали, и в конце концов я вывел бы их всех из вечного заточения и сам вышел бы вместе с ними и с Марьяной. Русское жило стало бы самым модным мировым курортом! Я вспомнил сразу всех голубоглазых, русоволосых русских жиличек, сказочно красивых, — Маруся Тарутина красивей всех.
Вода издавала глухой, необычайно густой шипящий звук. Я услышал придавленный свист лодочки между водой и льдом и ощутил кровлю так близко, что в пальцы проник острый страх, и я снял с бортиков руки, как бы не стерло пальцы льдом. Я подумал, что кровля вожмет лодочку в воду, воздуха совсем не останется и я захлебнусь. Странным образом я почувствовал облегчение после этой мысли. Я уже устал бояться, Я глубоко вздохнул, набрал воздуха полную грудь и с бессмысленной уверенностью подумал, что все обойдется отлично. Мне даже показалось, что и лодка летела уже не так быстро.
Теперь я догадываюсь, что оттуда река потекла полого. В том месте кровля действительно опустилась к самой воде, а над пологим течением поднялась, но дальше опять опустилась — и я опять почувствовал угнетение и страх, но через две секунды вылетел под открытое великолепное небо. Я моментально сел и увидел со всех сторон просторную, зеленую, солнечную землю и услышал крик, обращенный, может быть, и ко мне. И здесь я испытал самое сильное впечатление, потому что кричал единственный в мире голос Николая-Иванычева бати.
Он гремел над рекой и над равниной, отбиваясь от Наледи:
— А ну-ка, чалься к нам!
На правом берегу сидели три фигуры. Они вскочили, но солнце стояло за ними, я не мог рассмотреть их черные лица. Я повернул к берегу с ликованием, не подумав о возможной опасности от этих людей.
Я услышал сверху, с обрыва Наледи, тонкий голос Иванушки:
— Саввушка!.. Саввушка!..
Одна из фигур на берегу запрыгала и закричала:
— Сеня!.. Ура!..
Я догадался, что это — Джазик, и узнал в маленьком Дубочка, а третий был незнакомый. Это и был брат Николая Ивановича, только не батя, а младший — Савва. Он хотел идти в Русское жило, но я сказал, что лаз через промоину завален основательно. Савва очень удивился.
Я рассказал положение в Русском жиле со старухами, с женихами и невестами. Савва стал хохотать, а под конец пригорюнился и сказал, что, видно, не судьба ему жениться.
Иванушка сбросил мой мешок.
У ребят запасы кончились, ихние собаки были прехудые, моего запаса ненадолго хватило бы. Нам приходилось ждать 4—5 дней по крайней мере, пока удальцы привезут или принесут запас провизии.
Мнение Саввы было, что лучше прожить лето в Русском жиле, а в дорогу зимой. Он спросил:
— А где же Берестяная Сказка у тебя?
— Она же изгнила, Берестяная летопись пропала, — сказал я.
— Никуда не делась, — сказал Савва, — в Сухой стороне бережется.
— Ты знаешь где?..
— Знаю.
— Савватей Иванович покажет, где она! Он обещал! — воскликнул Джаз.
— Тогда я согласен вернуться в Русское жило, — сказал я.
Савватей промолчал. Ему хотелось войти в Русское жило, где он не был несколько лет. Ему хотелось увидеть мать. Он расспрашивал Иванушку о ней. Иванушка кричал сверху, что мать крепка, и поспешил рассказать о том, что ему самому было интересней:
— А у нас удальцы смеются при бабах: мол, на семь лет уйдем от вас, говорят.
Савве опять пришлось удивиться: почему на семь лет?
Меня это рассмешило. Удальцы собрались в былинный семилетний поход не знай куда — из XVI века в школу-семилетку, добывать не знай чего — семилетнее образование!
Последний человек буду, если оставлю этих ребят в XVI веке! Легче мне самому остаться с ними.
Я объяснил Савве мое намерение взять ребят с собой, и он это не одобрил. Это неправильно.
Во-первых, это вызовет недовольство старых и малых, всех русских жильцов. Осиротит стариков.
Во-вторых, многие девки останутся вековушками, жалко их, и всему Русскому жилу ущербно.
В-третьих, самим удальцам придется на Руси нелегко без привычки.
А хорошо бы привести учителя и устроить школу в самом Русском жиле.
