— Тебе ученый человек, студент, говорит русским языком, пойми! — сердито заговорил Черемных, укрепив над костром чистое ведро с водой для утренней каши. — Не может существовать твоя летопись: место у вас сырое, бересты почернели.
— Береста воду любит, — с видом согласия и одобрения сказал Николай Иванович.
— «Береста воду любит»! — передразнил Черемных. — А чернила смылись? Ничего нет?..
— Тарутины умели писать без краски, — сказал Меншик.
— Опять сказка! Уж ты скажи, что без пера писали.
Николай Иванович подтвердил и это.
— Хо-хо! — Черемных злорадно смеялся. — И много он написал таким действием? Избу доверху набил чистой берестой? Такая библиотека — на растопку!
Меншик поднял глаза на бригадира с неожиданным вниманием.
— Берестяную Сказку спалить? — спросил он с каким-то устрашающим любопытством. — За это тебя самого бы!
— За это меня бы спалили в Русском жиле? — усмехнулся Черемных.
— Не за это, — сказал Меншик, не отнимая любопытных глаз от бригадира, — на это у тебя зубов не хватит. Да и скажу тебе, что Сказка наша неопалимая. А надо бы тебя скоптить на берестяном пламени за слово твое неслыханное. Потому — замах хуже удара, это и у вас говорят.
На это Черемных не нашелся что возразить и, смущенный, пошел прочь.
Николай Иванович не спеша заговорил:
— Я не читал Берестяную Сказку и пальчиком не коснулся. А только видел своими глазами.
Сеня опять перебил:
— Почему она неопалимая?
— Неопалимая — потому что мокрая береста не горит… Тогда малый я был. Дед и другие старики принесли Сказку в дом, откуда — не видел, спал я. Еще солнце только взошло; оно у нас поздно восходит.
Гневный взгляд Зырянова перенял Сенин вопрос и остановил его.
— Связки сложили на холодной, чистой половине. Много! Стали разбирать с хорошею молитвою и добрым словом поминали добрых вестников, предков Тарутиных, повестивших нам Берестяною Сказкою обо всех делах, что надо знать. Тарутина Первова, москвитина, его детей, внуков, потом и Аникеюшку-мученика из их же рода, и всех предков летописателеи подряд благодарили и детям велели поминать и в старости завещать своим детям память и благодарность за Сказку.
Дед велел мне смотреть бересты. Я еще грамоты не знал. Дед сказал: «Ондрей Тарутин памятью ослаб и глазами остарел. Внука Семена услал в Мир. Сыну Агафангелу велел отпустить Семена. И нас лишил его памяти, у Семена в памяти вся была Сказка. А Сказку читать не все способны: достойных мало родится, и некому Сказку продержать. Грамоти узнаешь — будешь всю Сказку великую сам читать».
А я, малец, глянул: ух, велика Сказка!.. Выше моей головы сложены связки. Дед посмеялся: «И про нашу жизнь будешь писать новую Сказку. А пока неграмотен — будь памятен, я тебе вычитаю все, что было до нас. Очень нужно[5], — сказал, — помирать; и сперва вычитаю вам».
— Слушать не стоит, что он говорит. Сказка, — сказал Черемных, — да и нескладная: будто бы Ермак Тимофеевич — не первый завоеватель Сибири! Какие-то пинежане забежали дорогу морем. Как это так?
— Вот и узнаем от Николая Ивановича, как это так.
На этот раз Меншик обиделся на грубость Черемных и сказал:
— Спать вам пора.
