— Опять? — сказал Иван Андреевич со спокойствием и кротостью, не подававшими студенту никакой надежды. — Третий раз на этом месте. Скажу Анне Васильевне, чтобы не пускала тебя.
Василий быстро прошел через весь кабинет и остановился у стола.
— Иван Андреевич, вы были заняты тот раз, я не хотел мешать.
— А теперь ты захотел мешать или мне делать нечего?
— Только несколько минут! Я понимаю, что невозможно требовать скважину на пять тысяч метров при сегодняшней технике. Но, Иван Андреевич, — страстно воскликнул Василий, — Байкал ведь придавил самый край огромного кембрийского пласта, настилающего почти всю Якутию. Если этот пласт нефтеносен, то мы можем найти нефть и в других местах, где легче разведать и бурить! На правых притоках Лены кембрий лежит гораздо ближе к поверхности, не глубже полукилометра… Пусть там окажется самая незначительная, ничтожная залежь, даже одна жидкая капелька, только бы живая нефть, — и она докажет в натуре нефтеносность кембрия. Тогда можно будет потребовать и сверхглубокую скважину, Иван Андреевич!
Зырянов смотрел на академика с робостью студента и с требовательностью мальчика, с надеждой ребенка.
— Все такой же упрямый лоцманишка. Ты чуть не утопил мою экспедицию на порогах.
— Иван Андреевич! — Василий схватился обеими руками за край стола, готовый продолжать этот спор еще двенадцать лет. — Вы знаете, что этого никогда не было! Я могу провести плот через любые пороги! Где угодно!
— Знаю. Только ты это делаешь, когда тебя об этом не просят.
Василий опасливо взглянул и успокоился. Глаза учителя смеялись.
— А разве плохо я провел вас, Иван Андреевич? Вам тогда понравилось!
— И все-таки я не люблю, чтобы меня провели. А ты упрямый мальчишка, тебе по-прежнему пятнадцать лет. Небось женился уже у меня в институте?
— Не женился… Иван Андреевич! Пошлите меня в Якутию! Я найду кембрийскую нефть и разгадаю загадку Байкала!
Иван Андреевич углубился в лежавшие перед ним бумаги и в рассеянности сказал:
— Поезжай в Якутию, — как сказал бы «отвяжись».
— Спасибо, Иван Андреевич!
— Тебе только придется доказать в Главгеоразведке или в Главнефти, что на Лене они достанут нефть скорее, чем на Волге.
— Вам-то они больше поверят…
— Мне? Почему же? Академику Архангельскому вот не поверили.
— Академик Архангельский высказался уж очень осторожно.
— Нет, уж ты сам докажи им… неосторожно.
Странную жизнь повел Василий Зырянов на третьем курсе: вечера — в библиотеке института, дни — на Деловом дворе, и только утра — в аудиториях.
Большой, солидно серый дом на нынешней площади Ногина, построенный русской буржуазией во славу свою, удерживал еще в памяти москвичей привычное первоначальное название — Деловой двор — в течение нескольких лет после революции. На торцовой серой стене со двора на высоте верхних этажей еще долго держалась видная с площади простая черная надпись громадными буквами: «Деловой двор». Дом по сегодняшний день удивляет своими окнами: каждое окно — ворота, свободно въедет современный грузовик. Этажи дворцовой высоты со множеством таких окон внушают почтение. А уж внутренняя отделка — коридоры, по которым тоже проедет автомобиль; дубовые высокие панели стен без всяких украшений, и воздушная высь над головой, — деловая атмосфера мощи и удобства больших денег.
В этом доме в 1933 году помещался Наркомтяжпром со своими главками: Главнефть, Главзолото и так далее.
Василий ходил в два главных управления: Главнефть и Главгеоразведку. Он не ленился повторять свои доводы всем, кто соглашался выслушать. Но на все доводы ему возражали начальники главков, директора трестов, геологи-ученые, директора научно-исследовательских институтов: «Надо прежде всего, молодой человек, добывать нефть. Для этого надо вести разведку там, где скорее возьмем, а не там, где потребуются сразу большие расходы и не предвидится промышленной нефти в течение ряда лет, во всяком случае как раз когда мы больше всего нуждаемся и в нефти и в средствах».
И все они были необходимо правы, возразить нечего. Василий сознавал это нехотя.
Почему же Зырянов не отложил на время свою идею, если, тем более, он сознавал и понимал необходимость и справедливость этого?.. Нелегко это объяснить, а впрочем, и нетрудно.
Вообразите человека на плоту, на реке. Остановиться ему, то есть прибиться к берегу, — это громадный труд, и если дело днем, то надо еще потом оторваться от берега, чтобы дальше плыть. Вечером, почти уже в темноте, — другое дело: ночью нельзя плыть, и для законного отдыха потрудиться последний раз — душа сама рукам помогает. Но когда только что отплыл, и не рано с утра — пустился ближе к полудню, — да вдруг и к берегу?!.. Тяжелее это любого труда для души человека. Он всячески старается двигаться вперед и находит отговорки, чтобы не прибиваться.
Люди пожившие, с присмиревшей душой, легко соглашаются задерживаться… хотя им бы спешить больше всех. Но они-то и терпеливы, и ждут… благоприятного времени… Благоразумно уступают остаток своей жизни другим, высшим, общим соображениям.
