Рассказы Нарайана поражают широтой охвата, легкостью, с которой писатель переходит от одной интонации к другой. Самые различные чувства — смех и мягкая ирония, сдержанный гнев и грусть о незадавшихся судьбах своих героев — звучат в авторском голосе, придавая ему глубоко индивидуальный характер.
Эту историю рассказал мне один словоохотливый человек.
Годами люди и не подозревали о существовании в Мальгуди городских властей. Впрочем, город от этого не страдал. Болезни, коли они начинались, шли своим чередом, пока не исчезнут: ведь даже болезни должны когда-нибудь кончиться. Пыль и мусор сметал с глаз долой ветер, сточные канавы то выходили из берегов, то подсыхали, предоставленные самим себе. Муниципалитет оставался где-то на заднем плане, и так было до тех пор, пока страна 15 августа 1947 года не завоевала независимость. Небывалое ликование охватило в тот день страну от Гималаев до мыса Коморин. Наш муниципальный совет тоже воодушевился. Были подметены улицы, вычищены сточные канавы, развешаны флаги. Сердца отцов города размягчились, когда по улицам прошли с музыкой праздничные процессии.
Мэр Мальгуди растроганно смотрел вниз с балкона и повторял:
— И мы внесли свою лепту по случаю столь знаменательного события!
Насколько мне известно, два деятеля муниципалитета, которые были тогда с ним, видели на его глазах слезы. Наш мэр разбогател во время войны — на поставках одеял для армии. Позднее ему, правда, пришлось изрядно потратиться, дабы получить свой высокий пост. Это была целая история, но нас она сейчас не касается. Мой рассказ о другом.
Радости мэра на сей раз хватило ненадолго. Через неделю, когда флаги, украшавшие город, сняли, он приуныл.
В те времена мне приходилось навещать мэра чуть ли не каждый день: я старался просуществовать, добывая новости для одной захолустной газетки, платившей по две рупии за каждый дюйм опубликованных новостей. Каждый месяц мне удавалось отмерить им около десяти дюймов — как правило, это было нечто вроде идеализированного отчета о благодеяниях нашего муниципалитета. Поэтому меня здесь жаловали, и я частенько заглядывал в кабинет мэра.
В тот день он казался таким несчастным, что я вынужден был спросить:
— Что с вами, господин мэр?
— Я чувствую, что мы не все сделали, — ответил он.
— Это вы о чем? — поинтересовался я.
— Не все сделали для того, чтобы отметить великое событие, — пояснил мэр.
Он помолчал, нахохлившись, и вдруг заявил:
— Как хотите, а я намерен свершить нечто великое!
Он созвал чрезвычайное заседание муниципалитета и произнес речь; и они тут же решили в честь получения независимости изменить на индийский лад названия всех улиц и парков.
Они начали с парка на Маркет-сквер. Он назывался «Парк коронации», и одному богу ведомо, о чьей коронации шла речь: то ли о коронации королевы Виктории, то ли Ашоки. Никого это никогда не тревожило. Но теперь доска со старым названием была сорвана и брошена на траву, а на ее месте прибили новую, которая торжественно провозглашала, что отныне здесь находится «Хамар Хиндустан парк».
Другие изменения не прошли, однако, так гладко.
Самым популярным оказалось наименование «Махатма Ганди-роуд». Восемь районов города притязали на него. Шесть других желали, чтобы их улицы именовались «Неру-роуд» или «Субхас Бос-роуд»[1]. Страсти кипели, и я боялся, что дело дойдет до драки. А потом мне вдруг показалось, что весь муниципалитет просто сошел с ума: они решили дать одно и то же название четырем улицам сразу! Как вы понимаете, даже в самом демократичном, самом патриотическом городе иметь две одноименные улицы неудобно. Результаты сказались недели через две. Город с его новыми именами стал просто неузнаваем. Куда девались такие знакомые Маркет-роуд, Норт-роуд, Читра-роуд, Винаяк-Мудали-стрит и тому подобное? На их месте появились названия, повторяемые в четырех разных районах, — имена всех министров, заместителей министров и членов рабочего комитета конгресса. Началась великая путаница. Письма приходили туда, где их вовсе не ждали, люди не могли толком сказать, где они живут, или показать прохожим дорогу. Город, оставшись без ориентиров, совсем одичал.
Мэр был в восторге от своей вдохновенной работы, но успокоился он ненадолго. Скоро он стал искать новое поле деятельности.
На углу нового района, Лоули-роуд, и Базарной улицы стоял памятник. Все к нему так привыкли, что никому и в голову не приходило поинтересоваться, кому он поставлен, или даже просто взглянуть на него. Только птицы не оставляли памятник без внимания. Так вот, мэра вдруг осенило: это же памятник сэру Фредерику Лоули! Поэтому и новый район назвали этим именем. Теперь район назывался «Ганди нагар», и казалось невозможным оставить памятник на старом месте. Муниципалитет единодушно постановил убрать его.
