Ловец человеков полностью

– Дай-ка я тебе разъясню, как обстоит все на самом деле, – вновь перебил Курт. – Когда дело вместе с арестованным передается суду, присутствуют трое: следователь, обвинитель и защитник. И не смей ухмыляться, он обязан вести защиту, отыскивая пробелы в выводах следствия, в вопросах обвинения и находить в ответах обвиняемого то, что говорит в его пользу. И если это найдено, дело не может быть закрыто, пока вина не будет доказана всецело. Или пока не будет оправдания. Хотя, все это должен делать в процессе дознания также и сам следователь. И, переходя к самому болезненному в буквальном смысле вопросу – жесткий допрос можно применить только лишь в двух случаях: когда обвиняемый вместо ответа откровенно заявляет «не скажу». Это primo. А secundo – когда доказательств вины довольно.

– А если доказательств и так достаточно, тогда зачем…

– Давай на примере, если тебе так не понять… Положим, человек А навел болезнь на человека В. Вина доказана следствием, и признания как такового не нужно. Доказательства говорят сами за себя – полный дом колдовских штучек, в погребе сундук, набитый кучей гримуаров и всякой гадости вроде скляночек с кровью и мешочков с отравами и дурманами… А он упорствует. Сундук? Инквизитор в кармане принес и подбросил. И погреб не он копал. И взяли его не во время варки какой-то дряни, от которой у следователя, приблизившегося к котлу, потом два дня темнело в глазах. Что тогда? Казнить его, конечно, можно, но человек В все еще жив, хотя ему с каждым днем все хуже; в идеале надо бы ему помочь, так? Я спрашиваю – так?

– Ну, так, – признал Бруно нехотя; Курт удовлетворенно кивнул:

– Так. А для этого нужно знать, каким именно образом человек А добился его болезни – методом насылания порчи, заклятьем, а может, попросту ядом – в кружку за дружеским обедом подсыпав или подлив. Что подсыпал, что подлил, что сказал, как – от этого зависит лечение; да хотя бы знать, возможно ли это лечение вообще, имеет ли оно смысл, или лучше посоветовать человеку В, как это ни грубо, разобраться с делами и написать завещание поскорее… Ergo, в любом случае нужно полное признание обвиняемого. А этот мерзавец отпирается. И что прикажешь с ним делать? Молчишь?

– Это подлинная история? – вместо ответа поинтересовался Бруно хмуро; Курт кивнул:

– Да. Мало того – схожих историй множество, и почти всегда они молчат. Знаешь, почему? Из принципа. Вроде воина, попавшего в толпу врагов, который, умирая, старается прихватить с собой еще хоть кого-то; они поступают так же. Маленькая гадость напоследок.

– Однако же, если меня взяли с ножом в сапоге, это не значит, что соседа, найденного мертвым, убил я. Может такое быть?

– Может. Бруно, сейчас следствие не ведется, не покидая допросной. Вот такие, как я, высунув язык, носятся по домам, трактирам, соседям, пытаясь хоть что-то узнать от тех, кто не хочет с нами говорить! Носом землю роют иногда в прямом смысле – именно для того, чтобы быть уверенным!

Тот ничего не сказал в ответ, сидя молча и глядя в сторону, на нетерпеливо переступающего настоятельского жеребца.

– Все ли настолько добросовестны? – возразил бывший студент, наконец переведя взгляд на него спустя минуту; Курт вздохнул:

– В это не верят, вот в чем дело. Просто не желают верить. Я это даже понимаю – прошло слишком мало времени с тех пор, как все изменилось. Сейчас Конгрегации в каком-то смысле приходится завоевывать доверие заново, почти с нуля.

– Это будет сложно.

Курт усмехнулся невесело, краем глаза оценивая состояние капитанского коня.

– И я это понимаю. Как и то, что сперва нам придется пройти через острое желание всех и каждого отомстить нам за все прошлое. Желающих попинать львенка за грехи старого льва найдется немало.

– А правда, – нерешительно спросил Бруно, теребя травинки у ног, – что тот, кто все это начал… один из ваших… что он сам был малефиком, но служил Инквизиции?

Курт улыбнулся:

– Профессор Майнц… Он, можно сказать, легенда Конгрегации… Все было так и не совсем так.

– А как?

– Ну, если тебе интересно… Вот тебе еще одна история. В тысяча триста сорок девятом году во Фрайбурге у одной женщины был похищен ребенок – младенец трех дней от роду. Профессор Альберт Майнц был арестован; в чем состоит ирония судьбы – тогда его взяли по обвинению, которое сейчас не считается достаточным, «на основании общественного мнения». Просто все полагали, что с ним что-то нечисто – странные книги просматривал в университетской библиотеке, странные речи временами от него слышали, часто куда-то пропадал; вечно задумчивый, и просто – persona suspecta[56]. После ареста провели обыск в доме. Было найдено много интересного, в том числе неаккуратно спрятанные выписки из какого-то гримуара, где описывался некий ритуал с жертвоприношением. Жертвой, как легко догадаться, должен был стать некрещеный младенец мужского пола. Действенно это или нет, что за ритуал – сейчас не важно. Важно, что все улики говорили о том, что он виновен.

– И он молчал…