Последним, что осталось у неё из всех сокровищ Финголфина, было обручальное ожерелье. Капитан корабля всё-таки согласился его взять в качестве платы за проезд, но попросил её подняться на корабль ночью и как можно меньше выходить на палубу: всё-таки по ней было видно, что она нолдо, и другим его спутникам это могло быть неприятно.
Гвайрен
Пришло время, когда отец стал выпускать его на улицу, так никому и не говоря, кто он; сам юноша тоже молчал. Отец наказывал его за разговоры с посторонними, устраивал бешеные сцены ревности, иногда даже поднимал на него руку. Обида и горечь первых раз сменилась равнодушием. Потом его сознание стало как-то тонуть: краски меркли, жизнь стиралась в серую полосу, подвал стал казаться уютным. И, погрузившись во тьму, душа его оказалась где-то на одном уровне с душой Финарфина: он стал понимать его, осознал, что Финарфин просто хочет оживить их отношения, что он развлекается, намеренно создавая поводы для ревности. И сын стал ему подыгрывать: он нарочно мог пройти мимо гостя, коснувшись рукавом или тряхнув локонами, задеть кого-то: потом он отчаянно рыдал, каялся, стоял перед Финарфином на коленях. Было приятно видеть, что отец доволен.
Он увидел нянюшку за столом, в самом углу и быстро сел рядом с ней. Они ни о чём не говорили: он просто клал еду на её тарелку и смотрел, как она ест, хотя сам был очень голоден (отец вчера в наказание оставил его без еды).
Он смог взять её под руку, когда они поднимались на пристань; он подумал, будет ли отец наказывать его за это.
— О, как страшно тут! — сказала Амариэ. — Всё качается.
Он подумал, что ему совсем не страшно: после каменного мешка, в котором он жил, сердце у него стало бешено колотиться от радости, когда он почувствовал, как корабль качался у него под ногами: это было прекрасное, незнакомое ощущение. Он столько читал об этом в книгах, но теперь у него на самом деле под ногами была чистая, гудевшая от их шагов палуба, над головой голубое небо: он был так счастлив, что готов был разрыдаться. Нянюшка ласково, с тревогой посмотрела на него.
Капитан провёл их вниз.
— Что это? — спросила нянюшка.
— Это особое отделение, в котором можно спрятать особый груз или укрыть важного пассажира, — объяснил тэлери. — Наши сородичи в Эндорэ давно стали делать такие. Конечно, это вряд ли спасёт от большинства прислужников Врага, но обманет излишне любопытных аданов. Надеюсь, это никогда не понадобится…
Уже вечером, когда на небе загорелись звёзды, он увидел её силуэт на пристани. Она разговаривала с капитаном-тэлери, и в руках её словно показалось снятое с неба созвездие, сверкнувшее в тусклом свете фонаря. Он знал, что это её бриллиантовое брачное ожерелье и понял, что это означает: она хочет уехать. Ему уже пора было возвращаться домой, в свою постель. Отец замкнёт замочек от цепочки на его браслете, потом захлопнет решётку. Хорошо бы сразу.
— Завтра в полдень, — услышал он молодой, весёлый голос капитана.
Она прошла мимо него, не заметив его; он взял её за руку.
— Вы как, тётушка? Уже домой?
— Я уезжаю, — сказала она. — Уезжаю. — Она поцеловала его в лоб и щёки. — Я люблю тебя, малыш. Пусть тебе всегда будет хорошо у папы с мамой.
Он не смог ничего ответить.
Нет, Финарфин не захотел захлопнуть решётку сразу.
— Твоя мамочка ушла в гости к своей невестке, — сказал он сыну. — Хороший день, м? Ты же погулял немного, а?
— Прости меня, папочка.
— Да ладно, ты не так уж плохо себя вёл, — усмехнулся Финарфин, поглаживая его по щеке. — Ты такая душечка. И даже почти не пил. Сейчас хочешь? Мамочка мне говорит, чтобы я тебя не спаивал, но, честно говоря, я тебя очень люблю пьяным. Сейчас же можно, после праздника.
Он пил, он повалился на постель, притворился, что не может расстегнуть пуговицу на штанах — но он был в таком ужасе и возбуждении, что не мог опьянеть. Отец уже совсем ничего не соображал: сын впервые за много лет смотрел на него с жалостью, думая, какое же у него прекрасное на самом деле тело. Золотые волосы Финарфина рассыпались по красной подушке его постели; сын поглаживал его по плечам и рукам, успокаивая и усыпляя; говорил ему что-то, подтверждая, что день был прекрасный, что его, Финарфина, все любят, и между прочим сказал:
— Папочка, я выйду, подышу воздухом? Совсем немного… Хочешь ещё выпить?
— Конечно… не надо, хватит, — пробормотал Финарфин. — Подыши… пока.
Он поднялся наверх. Заря уже занималась за морем, волны начали розоветь. Он подумал, что надо уже бежать на пристань, но решил хоть что-то прихватить из дома. Он не решился брать книги снизу, оттуда, где лежал на его постели отец.
