Я сидела рядом с носилками, на которых лежал шеф, и придерживала его за плечо, чтобы не трясло на поворотах. Леонид Борисович сейчас был очень плох, соображал с трудом и напоминал умственно неполноценного ребенка. Мне было горько на это смотреть.
Хотя босс был сам виноват в том, что произошло, я не могла избавиться от чувства досады. Будь я чуть понастойчивее, все могло бы сложиться по-другому. Теперь надо исправлять ошибку.
Симбирцев тупо уставился перед собой, пытаясь шевелить трясущимися губами. Он глухо мычал, выставив перед собой четыре пальца, и по очереди то тыкал указательным левой руки в каждый из них, то загибал их и снова разгибал. Шеф явно находился в шоке.
Человек, с которым я провела вчерашнюю ночь, пять минут назад смотрел в глаза смерти.
Я знала, что это значит…
С уходом Анисимова кончились мои золотые денечки. Во-первых, нас все чаще стали посылать на практические задания. И, в отличие от предыдущих, эти новые упражнения отнюдь не носили сугубо индивидуальный характер. Нас просто использовали как бесплатную рабочую силу, что-то вроде студентов на картошке в советские времена.
Да и задания стали совсем другие, более бесчеловечные, что ли…
Я понимаю, что в предстоящей работе нам пришлось бы испытать многое. Но, может быть, по наивности полагала, что существуют какие-то этические границы, которые переходить не стоит.
С недавнего времени в нашей группе стало открыто поощряться стукачество и взаимная слежка. Считалось нормальным, если одна из студенток информировала администрацию о политических взглядах своих сокурсниц, об их отношении к «событиям октября 1993 года», как скупо формулировалась наверху эта российская трагедия.
Также начальство весьма интересовалось отношением сокурсниц к себе самим.
И мне не раз приходилось выслушивать от преподавателей нотации, из которых я понимала, что то или иное неосторожно вырвавшееся у меня высказывание по адресу какого-нибудь уж очень придирчивого педагога дошло до начальства от студентки, которая в тот момент переодевалась рядом со мной в раздевалке.
Атмосфера стала просто непереносимой, и если бы не годы учебы, которые уже стояли у меня за спиной, и определенный вкус к своей работе, который я стала чувствовать не в последнюю очередь благодаря полковнику Анисимову, то я бы не раздумывая подала документы об отчислении, наплевав на неудавшуюся карьеру.
Полковника Анисимова сменил майор Смирницкий. Только теперь я поняла вещий смысл пословицы «что имеем — не храним».
Этот солдафон исполнял свою работу не без удовольствия, но она заключалась для него прежде всего в том, чтобы добиться от нас полного подчинения и безоговорочного послушания через отказ от себя, от осознанного выполнения заданий, которое так тщательно и любовно воспитывал в нас полковник Анисимов.
Для майора Смирницкого мы были не более чем «бабенки», которых нужно побыстрее натаскать в положенных предметах, и воспринимал он нас как однородную массу, никого не выделяя. Даже фамилий он не помнил и все время носил с собой тетрадочку, с которой сверялся перед тем, как выкликнуть кого-то из нас.
— Эта… как ее… Охотникова, — зыркнув в блокнот, орал майор, прохаживаясь перед строем. — Два шага вперед. Почему Америку хвалим?
— Какую Америку?
— Какую? — Майор снова заглянул в свои записи. — Северную, Охотникова!
— Объясните, пожалуйста, товарищ майор, что вы имеете в виду, — попросила я.
— Это вы должны объяснять, — буркнул Смирницкий. — Позавчера после упражнений по самообороне без оружия вы, Охотникова, заявили, что на вас грузинские кроссовки расползаются и что вам надо бы попросить отца, чтобы тот достал вам адидасовские. Было?
— Так точно, — процедила я сквозь зубы. — Но разве нам нельзя…
— За себя говорите, Охотникова, — оборвал меня Смирницкий. — Не надо прятаться за спину коллектива, среди которого вы ведете пропаганду.
И ведь это не курьез, а всего лишь один случай из многих десятков.
Можно было подумать, что для Смирницкого время остановилось и сейчас на дворе не девяносто пятый, а начало брежневской эры.
Майор по-прежнему вдалбливал нам, что Америка является нашим главным конкурентом на мировой арене и что все байки, которые говорят по телевидению про мир и дружбу, — это для обывателей, а мы, мол, должны отдавать себе отчет, с кем нам придется иметь дело.
На нервы эта постоянная идиотская пропаганда действовала не лучшим образом, а сам майор вспоминался с добрыми чувствами лишь в том случае, если занятия вдруг отменялась и Смирницкого вызывали в штаб.
Однако вскоре учеба почти совершенно прервалась, и вся наша группа целиком переключилась на выполнение «спецзаданий», большинство из которых заключалось в многочасовом сидении с готовыми к бою автоматами в бронемашинах в качестве так ни разу и не затребованной группы поддержки во время проведения различных военных операций в разных точках страны.
