Как можно убежать от населения целой страны? Это же не Великая Отечественная война, не партизанские края, где всякий встречный был готов помочь, был готов рассказать, есть ли в деревне немцы, предоставить кров и стол. Но то была Россия, своя страна. И свои партизаны! А это — Вьетнам. Чужой и враждебный. Здесь никто не предложит ночлег и не скажет, есть ли в деревне вьетнамцы. Потому что никого другого там быть не может! Потому что они все вьетнамцы. С рождения.
Некуда бежать в этих краях! И убежать некуда! В этих краях можно только умереть. Достойно, как ты хочешь.
— Что случилось?
— Тебя как зовут, американец?
— Майкл. Майкл Джонстон.
— А меня Лешка. Лексей…
— Я знаю…
— Вот что, Майкл-друган. Если хочешь бежать — беги. А я возвращаюсь…
— Возвращаешься? Лешка-друган?
— Возвращаюсь. Мы все равно не убежим. Только зря мозоли на ногах набьем. Они все равно нас достанут. Они просто перекроют все тропы, поставят засады и будут поджидать, когда мы на них выйдем. Как волки на флажки. И пристрелят нас, как волков. Мы даже не успеем ответить выстрелом. Я не хочу так.
— А как хочешь ты?
— Если подыхать, то в открытом бою. Чтобы утащить их с собой. Хотя бы дюжину. Хотя бы столько, сколько положили они. Я не хочу погибать от пули, выпущенной из засады…
— В бою да. В бою хорошо. Как солдат…
— Вот именно, как солдат. А не как загнанная лисица. Я пошел.
Капитан развернулся и пошел туда, откуда только что прибежал.
— А я? — спросил американец.
— А ты можешь идти… на все четыре стороны…
— На четыре стороны это значит сразу везде? Это значит никуда? Так?
— Это значит — куда хочевшь. — Я хочешь с тобой! Это какая сторона?
— Эта та сторона, куда я иду. Это назад. К вьетнамцам.
— Тогда я тоже иду к вьетнамцам. Мы же теперь вместе. — И американец свел руки, как будто они были зажаты в колодках.
— Ну, вместе так вместе…
Недавние пленники возвращались по собственным следам. Только теперь они не бежали. Теперь они шли медленно. Спешить им было некуда. На собственные похороны не торопятся.
— Стой! — вдруг сказал Кузнецов.
— Опять назад? Да? Опять не в ту сторону…
— Да погоди ты, янки…
А почему обязательно найдут? Почему найдут?
Потому что это их территория? Потому что они знают эти джунгли как свои пять пальцев? Потому что будут в этих джунглях искать досадивших им беглецов? Потому что будут искать?..
Ну конечно, будут искать! И найдут! Потому что знают эти джунгли как пять пальцев. Потому что будут искать… Там, в джунглях. Куда пленники, по идее, и должны бежать со всех ног… А куда пленники не должны бежать? По мнению вьетнамцев? Где пленников не может быть? Где их не будут искать?
В том-то и дело!
— Стой! — еще раз сказал капитан. — Пойдем не так. Пойдем друг за другом. Шаг в шаг. Как тогда, помнишь?
— Помню, да!
— И чтобы ни одной веточки, ни одного листика не потревожить. Чтобы как кошка на мягких лапах. Понял, янки?
— Понял. Да.
— Тогда пошли полегоньку… Дальше беглецы шли как по минному полю. Шли, отсматривая каждый следующий шаг, обходя опасные сучки и слишком выступающие в сторону ветки. Шли так, что за ними не оставалось следов.
Они приблизились к кустам, за которыми, присмотревшись, можно было увидеть плац, вкопанные в землю колья и лежащие возле них трупы. Они заметили суету солдат в лагере, машины, в которые спешно грузились вооруженные вьетнамцы.
— Мы будем делать бой здесь? — спросил американец.
— Нет, мы не будем принимать бой. Пока. Мы спрячемся.
— Где спрячемся? Здесь?!
— Именно здесь! Где они нас будут искать меньше всего. Они думают, что мы побежим в джунгли. Они будут ловить нас именно там. А мы будем здесь! Почти в их лагере. Где искать нас им никогда не придет в голову!
— Но мы не можем быть здесь всегда.
— А мы и не будем всегда. Мы переждем, пока суета утихнет, пока они вернутся из поиска. И потом уйдем. Но только потом. А не сейчас.
— Сколько мы будем ждать?
— Столько, сколько понадобится!
— Yes! Столько, сколько по-надо-бится! Я не спорит…
— Тогда копать будем здесь, — показал Кузнецов. — Здесь самое доброе место.
— Почему здесь? Здесь все открыто. Ты уверен?
— Уверен. Меня на этих делах полгода натаскивали. В буреломах и буераках ищут все. А открытые участки проскакивают. Потому что кажется, что и так все видно. И так видно, что никого нет. Поляны не осматривают так, как густолесье. Копать будем здесь! И как можно быстрее.
Двумя штык-ножами, снятыми с убитых конвоиров, беглецы подрезали дерн, уложили его вниз травой, подсунули под него края расстеленной одежды и стали выбирать и ссыпать на них вытащенную из ямки землю. Очень осторожно, чтобы, не дай Бог, не просыпать выбранный грунт на траву. Работали они быстро и на совесть, потому что в награду должны были получить не деньги — жизнь.
Когда в яме стало возможно поместиться вдвоем, они перекрыли потолок толстыми жердями, потом тонкими, потом забросали листвой и засыпали сверху слоем земли. Поверх уложили листы дерна. Они добивались того, чтобы импровизированная крыша выдерживала вес человека. Чтобы, встав на нее, он не почувствовал прогиба.
— Ну как?
