Тихоня представил себе волны огня, расходящиеся от железнодорожной колеи… и живые факелы, мечущиеся, отчаянно кричащие, катающиеся по траве.
Вартовые сгорят!
– А чего делать-то? Горючку на фронт пропускать нельзя. Любой ценой… – растерянно прошептал Стриж… и тут же сам замотал головой.
Они помнили сожжённые деревни – и он, и Тихоня. Уродливые груды обугленных брёвен, среди которых прятались кошки, да отчаянно скулила враз лишившаяся хозяев собака, и единственного уцелевшего мальчишку, ровесника Стрижа, в одиночку хоронившего скукоженные, обугленные трупы родни.
– Мало наших немцы пожгли, чтоб мы ещё сами…
Молчавший всю дорогу товарищ Панянки дёрнул её за край платка и, притянув к себе, быстро забормотал в ухо.
– Неси мину! – вдруг скомандовала она. – Wszystko będzie dobrze![50]
Стриж только покосился на Тихоню… ужом ввинтился в кусты и канул во тьму.
– Придумали чего? – спросил Тихоня.
– Придумал, – откликнулся не парень, откликнулась Панянка.
– А чего за него говоришь? Вроде ж не немой…
– По-русски не говорит, – отозвалась Панянка.
– Только по-польски? – уточнил Тихоня.
– Только, – отрезала Панянка.
Тихоня вроде бы покивал: парочка долетевших до его ушей слов были какими угодно – но не польскими.
– Ну, чё залегли? – раздался сзади голос, и вся польская троица дружно развернулась, вскидывая оружие.
Стриж присел позади них, а в руках у него был размотанный провод от рапиды.
– Поставил? – недоверчиво прошептала Панянка.
Тихоня ухмыльнулся: в их отряде к фокусам Стрижа все привыкли, а тут новенькие… вот Стриж и выпендривается в своё удовольствие!
– Там уже рельсы трясутся… едет! Точно как шуцман обещал! Ну давайте, чего вы там придумали? – Стриж нетерпеливо завертел головой.
Долгий, протяжный гудок, крестьянская варта засуетилась у костров, вытягиваясь чуть не по стойке «смирно»… за поворотом вспыхнул огонь фонаря, и, окутанный белым паром, вывернул паровоз. Пылающий фонарь медленно надвигался из темноты – состав еле полз, видно, перегружен.
– Чуууххх! У-у-у!
Из-за поворота показались слабо подсвеченные кострами цистерны. Горючка! Точно горючка! Для танков, для самолетов, для… всей техники, что собрал немец к Курской дуге! Против наших! И тут вдоль дороги у костров – тоже ведь наши, и… И если проклятые поляки сейчас что-нибудь не сделают… Тихоня им оставшийся тол… засунет…
– У-у-у! – Состав подполз уже совсем близко, паровоз стравил пар, затягивая всё вокруг – исчезли и рельсы, и люди вдоль полотна, паровоз словно плыл между чёрным и белым: чёрным лесом позади и белыми клубами у колес. И только огни костров мерцали сквозь расползающийся белёсый туман.
Тот самый поляк, что шептал не по-польски, сунул руку за пазуху… и вытащил… рогатку! Самую обыкновенную, с точно такой же Тихоня до войны по улицам гонял! Зажал между пальцами какой-то пакетик… сощурился… натянул резинку… Банг! Запущенный меткой рукой пакет промелькнул у самой «паровозьей морды»… и шмякнулся в сторожевой костер по ту сторону колеи. Банг! Второй шлёпнулся в следующий костер… Банг! Банг! Пакеты шлёпались в костры, теперь уже по ближнюю сторону полотна…
– А-а-а! – кто-то из сторожей испуганно заорал. Оранжевое пламя костров окрасилось в зелёный цвет. Потом в фиолетовый. А потом сторожевые костры начали гулко бабахать, выплёвывая удушливый дым и фонтаны разноцветных искр…
– Рятуйтеся! Тікайте усі, швидше! Геть! – заверещал такой пронзительный, что и в Ковеле, наверное, было слышно, женский голос.
Вартовые кинулись наутек.
Тихоня крутанул взрыватель рапиды. Та-дам… – ухнуло сердце, отсчитывая мгновения. Тааа-дам!
Столб огня разорвал окутавшее паровоз облако пара. Вырос, словно огненный стебель, потянулся к чёрному небу, облизнул мрак и ухнул вниз, на медленно заваливающийся набок паровоз. Чудовищный скрежет взрезал ночь, заглушая лающие крики на немецком… а потом в паровоз врезалась идущая прямо за ним платформа. Грохнуло! Иголки сыпанули с ветвей на плечи затаившейся пятёрки. Тихоня отчаянно цеплялся руками за землю, чувствуя, как та ходит под ним, будто качающаяся на волнах лодка. Страшный алый огонь взметнулся над взорвавшейся цистерной и, словно оголодавший зверь, кинулся на следующую. Бабах! Бабах! Бабах! Платформы громоздились одна на другую, точно сжимаясь в чудовищную гармошку. Бочки с горючим взлетали над платформами, а от их взрывов тут же взлетали соседние бочки. Поезд окутался алым огненным гребнем и продолжал полыхать, рассеивая тьму алыми сполохами. Горючее хлынуло на землю и растекалось вокруг него пылающим озером…
– No to jazda! – выкрикнула Панянка, за шкирку вздёргивая Тихоню с земли. – Raczej![51]
И они кинулись в лес.
Золотистые лучи утреннего солнца заставили верхушки сосен вспыхнуть яркой зеленью. Они проскочили под низко свисающими лапами сосен… и выбежали на заправку.
– Дети! Та куды ж вы так швидко? – Оклик деда Павла не заставил братьев даже оглянуться.
– Здрасте! Вы нашего папу случайно не видели?
