Нынче утром, проходя мимо Дома-на-полдороге, я поискала глазами Медовую Барышню, но увидела только купальник и большое бежевое полотенце, развешанное на перилах. Ее утренний заплыв я пропустила, как — в ином смысле — пропустила и зрелище ее появления. Я безумно ей завидовала. Не знаю почему.
Пляж, насколько я могла разглядеть в тумане, был безлюден. Зато птиц полным-полно, а расплывчатая тяжелая громада айсберга, казалось, отступила дальше от берега, нежели вчера. Я думала о нем, одиноком исполине, тающем за пределами теплой внутренней бухты, — чудовищная махина, непонятая, превратно истолкованная, воспринятая просто как диковина, любопытный научный курьез, бесприютный отщепенец.
До другого конца пляжа я добралась за полчаса. Рекорд.
138. Прилив продвинулся дальше, чем мне бы хотелось, но выбора нет. Придется брести по воде, которая достигала мне значительно выше колен. Размышляя о сердечных приступах, я шла по песку среди актиний и бурых водорослей, а прилив все поднимался, торопил меня.
В начале 1950-х в лесах над морем проложили туристскую тропу. По ней-то я и намеревалась добраться до «Рамсгейта», коттеджа Манхаймов. (В Ларсоновском анклаве слово «коттедж» имеет приблизительно то же значение, что и в Ньюпорте[40]. Смешное, нелепое слово, столь же неуместное, как слово «дом» в качестве эвфемизма для «замка».)
Я подивилась собственной прыти, когда вскарабкалась по камням и очутилась среди деревьев. Иные навыки сохраняются на всю жизнь, как бы давно ни были приобретены.
Леса на Ларсоновском Мысу — настоящий, первозданный Мэн. Их благоухание, их вид, щебет птиц и шум ветра в листве покоряют. Моя душа замирает от восторга. В ранние утренние часы туристская тропа укрыта тенью — лишь пальчики горизонтального света нет-нет да и проникают туда, зеленый свет, процеженный сквозь туманную дымку. Прохладно, однако вполне приятно, а вот москитов холод отпугивает. Я стояла на тропе, глядя на верхушку скалистого склона, где лес являл собою сущие дебри, старалась отдышаться и мысленно твердила: только не сейчас, пожалуйста, не дай боли прийти сейчас.
Здешний дрозд — одна из моих любимых птиц. Он как раз пел свою незатейливую, навевающую столько воспоминаний песенку, когда я двинулась вверх по тропинке. У этой песенки есть своя особенность: она звучит в ушах точно эхо, точно отголосок. И всегда чуть дальше среди деревьев, чуть глубже в лесных зарослях, чем достижимо для слушателя. Манит к себе, влечет, но добраться до источника невозможно.
Я шла за этой песенкой, вверх по крутому склону.
Кое-где попадались сырые участки — ручейки, стекающие из прудов, либо ключи, — но те, кто устраивал эту тропу проложили там мостки, так что можно пройти, не увязая в грязи. Длина у мостков разная, от десяти до двадцати футов. Иной раз доски грязные и скользкие, а стало быть, довольно коварные. Так что ходить по ним нужно медленно, осторожно.
Я как раз шла по таким весьма длинным мосткам, когда интуитивно почувствовала, что здесь есть кто-то еще.
В лесу наши древние инстинкты вырываются на свободу. В больших городах что-то их глушит, но в лесах, на природе оно теряет власть. Мы снова обретаем способность пользоваться той частью нервной системы, которая реагирует на хруст веточек и шорох листьев.
Не знаю точно, что я услышала, но насторожил меня какой-то звук. Может, шелест или шепот выше по холму?
Я продолжила путь таким манером, как будто рядом находились дикие животные, — неторопливо, спокойно, словно вглядываясь в нижние ветви деревьев.
В желудке началась революция — спазмы, жжение. Я героически старалась держаться непринужденно, но эти усилия дорого мне обходились. Тем не менее я продолжала взбираться вверх по склону, который мало-помалу выравнивался и все гуще обрастал деревьями да кустами. Теперь я была совершенно уверена, что за мной наблюдают, и даже приметила легкое движение с правой стороны.
Потом я уловила кое-что еще, на сей раз слева: брошенный камень упал и покатился по листьям.
Сделать вид, будто ничего не было, я не могла. Незачем выставлять себя полной дурой. Честный нарушитель бросился бы наутек, но я решила быть не нарушителем, а местной жительницей.
Остановилась, глянула вверх по склону, козырьком приставила руку к глазам и громко осведомилась:
— Что за слепой болван бросается камнями?
Ответа не последовало.
Однако в зарослях явно возникло движение. Кто-то сделал один, два, три, четыре шага сквозь кусты.
— На днях один из ваших стрелял в моего друга, — сказала я, ловко сдобрив правду вымыслом. — Не мешает побеседовать с вашим начальством.
Молчание.
— Я просто ходила к морю. И только. Знаю, делать этого не стоило, но, черт побери, я здесь в гостях и имею право!
Подействовало.
