– Э… Заскулил, браток… И с чего?.. Ну, хорошо: я – есть я. Я, может, и смолчу про твои неподобные речи, а ну другой кто услышит?.. Партиец?.. Нынче и нашего брата, коммуниста, почем зря хватают. Пощады никому не дают… Я видал, браток, как маршала Тухачевского расстреливали. Ирой гражданской войны! Заграницу ездил!.. Маршал Советского Союза и орденоносец, а тоже, приставили к стенке, тюкнули в затылок, и нет тебе ничего, ни маршала, ни каких прошлых заслуг его перед народом…
Старый надзиратель шел молча. Двоили его шаги с мерным и редким шагом чекиста, звенели в руке ключи. У входа в караульное помещение старик приостановился и, тихо, точно для себя одного, сказал:
– Ну, чисто – скотина!..
Где я? – спросил Акантов. Пот лил с него градом, и в этом было его спасение. Дыхания не хватало, и было отвратительно вдыхать густой и жаркий, нестерпимо вонючий воздух. В темноте черными силуэтами намечались головы стоящих людей, слышались тяжелые вздохи, сопение и шепот.
– Вы там, о чем сказано: «Кто не был, – тот будет, а кто будет, – тот не забудет». Слыхали когда-нибудь это?..
– Нет, никогда не слышал.
– Откуда тогда вы, что не знаете того, что на стенах советских тюрем арестантами начертано… Здесь это и малые дети знают.
– Я из-за границы. Из Франции.
– Эмигрант, эмигрант, – гулом понеслось по камере. – Послушаем, что он расскажет.
– Как же вы сюда-то попали. Возвращенец, что ли?
– Меня обманом затащили в западню и увезли…
– Так… так… Ведь, мы, гражданин, кто вы такой, не знаем, про заграницу ничего, окромя всякого вздора, не слышали. Нам говорят, что там люди с голода дохнут, что там людей хватают и уничтожают. Нам и в газетах, и по радио, твердят, что только у нас довольство и сытость, и счастливая жизнь свободного народа, не знающего эксплуатации…
– Какая у нас свобода, сами видите теперь!
– Самое большое достижение большевистской власти, это – обращение людей в убойный скот.
– Убойный скот? – послышался голос из угла. – Да разве какой хозяин набьет такой убойный скот?.. Убойный скот кормили, чтобы он в весе не потерял, а нас…
– Постойте, гражданин, послушаем, что нам расскажут про заграницу.
В полном мраке, не было видно, кто говорит. В душном, спертом воздухе голоса были глухи, говорили не громко.
Акантов коротко рассказал всю свою историю, как работал он на заводе, как бедствовал, как попал в банк, как обманом увезли его в какой-то советский дом в Париже, и с того времени он потерял счет дням.
– Да, в самом деле, что у нас теперь? – спросил кто-то.
– Кто же тут упомнит…
– Астапова спросите. Он недавно здесь… Иван Лукич, когда вы к нам попали?
– Да, помнится, 1-го октября, три дня тому назад…
– А меня увезли 23-го сентября; видите, сколько времени я пространствовал?..
– Да как тут и угадать-то время, – сказал кто-то из угла, судя по говору, из простых, – три раза днем оправляться выводят, да раз суп советский подают, вот и все наше счисление времени. А так все одно: днем ли, ночью ли, все мрак один кромешный…
– Вот, вы, граждан, – раздался голос совсем подле Акантова, – вы, все-таки, были по нашим-то, советским понятиям, контрреволюционер, слуга старого режима, значит, по-нашему, враг народа…
– Ну, какой они враг народа, – перебил кто-то из угла, – человек на заводе простым рабочим работал. Уже чего же проще…
