Аугусто пугается. Он уже не думает о себе. Выражение его лица меняется. Он будет мужествен и попытается быть веселым, чтобы не тревожить родителей, чтобы к их огорчениям не прибавить своих. Он будет молчать. Это его долг, продиктованный любовью. Он будет молчать. Аугусто не эгоист. Он не думает: «А как же я?» Он уже не думает о себе. И сразу возвращается беспокойство. Что-то кричит в нем: «Ты — один! Ты и этот твой человек с фронта. К нему ты и вернешься. И никто не узнает о его существовании, не догадается поговорить с ним и не вытрет ему слез». Аугусто обнимает отца и мать. Прижимается к любящему сердцу. Они плачут. Аугусто улыбается. Долой печаль! Они видят его счастливым, они хотят видеть его счастливым. Мать и отец внимательно разглядывают его. Они пытаются прочесть, что скрывается за его улыбкой, они не хотят быть обманутыми, они хотят понять его. Они не станут говорить ему о своих горестях, об ужасных голодных днях и пережитом страхе. Они только скажут: «Было трудно с едой». О других своих бедах они не проронят ни слова. Зачем его огорчать! А он? Почему молчит он? Почему скрывает за этой улыбкой гримасу боли и страха?
— Как вы там на фронте? — спрашивают они.
И мать настойчиво задает все новые вопросы, она не верит, она обо всем догадывается.
— Как вы там?
— Не беспокойся, мама! Я же сказал: все хорошо. Еды много, спим под тремя одеялами и плащом, работы мало. Когда стоим в какой-нибудь деревне, спим на кроватях.
— Во многих боях участвовали?
— Да нет. Мы больше в тылу.
— Много погибших?
— Нет, совсем немного. Но я устроился очень хорошо. Мы ездим за продуктами в тыл и почти весь день проводим вдали от фронта. Мне вообще не приходится бывать в окопах. Поверь, мама, я превосходно устроился. Мне почти не грозит опасность.
— Господи боже мой! Как знать, сынок, как знать, — и она тяжело вздыхает.
Аугусто шутил, смеялся. Он забыл о своих горестях. Забыл о войне. Иногда смотрел на мать. Она выглядела похудевшей, как-то вся заострилась, лицо и шею бороздили морщины, руки потемнели и сморщились. Точно смерть уже накинула на нее свои сети и безжалостно выжала все соки из ее бедного тела. Глаза Аугусто наполнялись слезами. Но мать утешала его. И Аугусто снова улыбался. Напряженность ослабла. Он отдался нежной заботе родителей и сестры. И вдруг заболел. Заболел на третий день после приезда, вновь почувствовав участие и любовь, от которых успел отвыкнуть. Фронтовая жизнь, суровая и беспощадная, не давала никаких послаблений, никаких уступок, но, едва соприкоснувшись с нежностью, лаской, цивилизацией, Аугусто заболел гриппом, болезнью тоже цивилизованной. Болезнь протекала легко. Температура была невысокая, не выше тридцати восьми. Родные не отходили от его постели. Аугусто много рассказывал им о Берте. Роса смеялась, растроганная, засыпала его вопросами. Мать смотрела на Аугусто с удивлением, не в силах представить его рядом с женщиной. «Он совсем ребенок!» Когда отец бывал с ними, Аугусто сдержаннее отзывался о невесте и всякий раз краснел. Отец делал иронические замечания, он тоже был взволнован. А потом делился с матерью.
— Как тебе нравится этот сосунок?
— По-моему, он очень влюблен.
— Ребячество!
— Когда мы познакомились, тебе было столько же лет, вспомни.
— Это верно, но я уже был мужчиной, который пережил и перестрадал то, чего…
— О боже!
Тогда отец делал вид, будто сердится, чтобы успокоить ее и заглушить собственную тревогу.
— Только не хнычь! Ему хорошо. Он тебе уже тысячу раз повторял это. Не порти нам настроения!
Для Аугусто болезнь была приятным отдыхом. Лишь поведение отца заставляло его беспокоиться. Часто в глазах старика Аугусто замечал тень невыносимой тоски и страха. Аугусто отводил взгляд, сам не зная почему, — он боялся остаться наедине с отцом, боялся, что тот начнет его расспрашивать. Отец целыми днями ходил по дому, как сомнамбула. И вот однажды, незадолго до обеда, когда мать и Роса разговаривали в кухне, отец молча сел у постели Аугусто. Аугусто испуганно посмотрел на него. Как он постарел! «Бедный папа!»
— Кажется, собирается дождь, — вдруг сказал отец.
— Да. Я рад. Ты ведь знаешь, я люблю дождь.
Отец снова замолчал. Положил руку на плечо Аугусто. Рука дрожала.
— Это ужасно, сынок, правда?
У Аугусто екнуло сердце.
— Нет, отец, напрасно ты так думаешь.
Рука безжизненно упала. Отец посмотрел на Аугусто с жалостью.
— Это ужасно, я знаю.
Аугусто опустил голову.
— Да, — прошептал он.
— Почему ты не рассказываешь об этом?
— Не знаю, отец. Мне кажется, я не смогу. Не знаю…
— Я так и думал. Я догадался, почему ты молчишь, и гордился тем, что я твой отец.
Вошли женщины. Роса состроила забавную гримасу, и Аугусто рассмеялся, почувствовав облегчение после тягостного разговора, который только что произошел.
На четвертый день Аугусто послал телеграмму капитану Пуэйо. Если бы болезнь затянулась, пришлось бы лечь в госпиталь, но все обошлось.
Он отправился в дорогу, задержавшись на два дня.
