— Нет, я не буду метать бисер перед этаким толстокожим дяденькой, который и оценить-то его не может.
— Сан-Сисебуто! — окликнули его из-за столика, за которым сидел Борода. — Иди сюда, Сан-Сисебуто Шестьдесят Шесть!
— И загни нам что-нибудь позаковыристее, орел! — крикнул ему Борода.
Сан-Сисебуто Шестьдесят Шесть подошел к его столику.
— Всегда и во веки вечные, никогда и ни за что на свете посессивное и непосессивное значения словесных наших…
Лугу сто глядел на него с улыбкой. Ножки у него были тонюсенькие и свободно болтались в огромных сапожищах. Галиматья, которую выпалил Сан-Сисебуто, вызвала за столиком бурный восторг.
Потом отправились бродить из таверны в таверну. Аугусто почувствовал, что надрался.
— Пошли спать.
— Еще по одной, и разойдемся, — неизменно предлагал Луиса.
— А по-моему, хватит!
В расположение части вернулись глубокой ночью. Некоторые еще бодрствовали. Слышались приглушенные голоса, которые казались грустными, задушевными.
Вошли с грохотом.
— Тише, Гусман! — запротестовал Руис.
— Пошел в задницу! — огрызнулся Гусман.
Он ненавидел этого типа, гаденького фискала и втирушу.
Воспользовавшись тем, что офицеры расположились на частных квартирах, солдаты соорудили из их одеял огромную общую постель.
— Вы перепачкаете их! — снова подал голос Руис.
— Не суйся не в свое дело! — отрезал капрал. — Я здесь отвечаю за все, и мне так захотелось.
— Я и не суюсь, но только учти, Бареа, что это нехорошо.
— Что «нехорошо»? Сам командир распорядился взять одеяла, если будет холодно. А посему заткнись и не тявкай.
На огромном ложе разместились семеро. Гусман оказался в середине. Было холодно, но он взопрел под тяжестью одеял, в тесном солдатском мундире.
Он долго не мог уснуть. С балки свисала масляная лампа. Дневальный, сидевший на ящике, изнемогал. Голова его безвольно склонялась все ниже и ниже. Аугусто закрыл глаза.
Недавнее прошлое было тут, рядом, стоило протянуть руку. Гусман погрузился в раздумья. Он смутно ощущал, что уже сейчас что-то вклинилось между прошлым и настоящим, что привычное течение жизни нарушено, начались жестокие превращения войны. Он думал об этом с беспокойством, даже, пожалуй, с ужасом. «Что со мной?» Но война еще не совсем его поглотила, не перетерла его безжалостными жерновами, и воспоминания возникали легко и послушно. Вот промелькнули родители, обе сестры, отчий дом. Он отчетливо видел все. И людей и пейзажи. Он ласкал их, словно то были осязаемые предметы. Вспомнилось ему время, проведенное в Мадриде. Сказочный период какой-то полной беззаботности. Там было множество друзей, и влюблялся он во всех женщин подряд. Ближайшим его другом был Хуан Росалес, женщины же нравились ему все без исключения. Самого разного типа: худенькие и полные, маленькие и высокие.
