Я стараюсь не выделяться. Заваливаю рабочий стол папками с документами, завариваю себе кофе, к которому за несколько часов так и не нахожу сил прикоснуться. Живот сдавливает болезненными спазмами страха, тревога проходится по телу ударами раскалённого ремня и посыпает свежие раны снегом, и мне приходится намного чаще обычного бегать в туалет, чтобы холодной водой смыть с лица выступившие капельки пота и полюбоваться своей нездоровой бледностью.
По всему отделу торчат пожухлые бутоны красных роз, преподнесенных нам ещё на восьмое марта и теперь свято хранимых как тотем для преклонения перед щедростью начальства. К удивлению Никеевой, я свои тоже храню: пурпурная коробка, из которой торчит ранее шикарный букет, удачно прикрывает от чужих глаз тот самый разъём на ноутбуке, из которого ближайшие недели две должна будет выпирать маленькая полоска выданной мне флешки.
Телефонная трель вплетается в монотонный бубнёж переговаривающихся бухгалтеров, шуршат перебираемые наманикюренными пальчиками листы, клацают клавиши и тихо сопит над головой кондиционер. Звуки, звуки, звуки заполняют сознание и ритмично отсчитывают минуты до злополучного часа, никак не желающего наступать и изводящего меня неопределённостью.
— Маш, может сходишь с нами? — Вика тормошит меня за плечо и удивлённо приподнятыми вверх бровями показывает, что это отнюдь не первый вопрос, который прозвучал от неё прежде, чем я вынырнула из-под мутной толщи собственных страхов в окружающую действительность.
— Нет, я не хочу есть, — по тому, как она закатывает глаза, у меня получается примерно прикинуть будущее количество уговоров присоединиться к коллективу — раз, и не бросать её одну в тех местах, где слишком вероятна встреча с нашим обворожительным директором — два.
Илья Сергеевич и так слишком часто стал наведываться то на общую кухню, куда обычно отправлял своего секретаря, то лично приходить в финансовый отдел за какими-нибудь ерундовыми бумагами, и после третьего подобного случая это начало казаться странным даже с учётом того, что кабинет его находился на одном с нами этаже.
Вика, которой выделили самое неудачно расположенное место, — спиной ко входу и боком к основному коллективу из наших опытных финансовых мегер, — только заслышав приторный мужской голос цепенеет, бледнеет, покрывается румянцем и смотрит на меня жалобно. И я прохладно отвечаю на все его вопросы, игнорирую попытки пошутить и слишком грубо намекаю, что он мешает нам работать. Как будто очень хочу оказаться внезапно уволенной.
Как будто очень хочу развести руками перед трясущимся от злости Кириллом, выйти из придуманной им игры по стечению почти независящих от меня обстоятельств и даже вернуться к себе домой с дыркой в груди, — на этот раз самой что ни на есть настоящей.
— Мы вчера с Ромой пили вино и, кажется, я перебрала. Мутит, — бросаю я вдогонку Вике, когда большая часть отдела уже плотным косяком рыбёшек продвигается в коридор и наш разговор может услышать разве что тихая курносая женщина, уже привыкшая к моим странностям и с недавних пор переставшая изумлённо оборачиваться после каждой фразы, не укладывающейся в рамки этикета.
— Мне уже нравится этот Рома, — её губы складываются в довольную «ты-мне-ещё-всё-расскажешь» улыбку, — знаешь, с тех пор как вы вместе, ты стала намного мягче. И перестала высыпаться.
Я качаю головой, а она смеётся, подмигивает мне и уходит есть, даже не подозревая, что должна бы быть уже сыта по горло моей ложью.
Оставшись один на один со своими опасениями, я медленно схожу с ума. Дрожу. Дышу глубоко и размеренно, уставившись в одну точку и пытаясь ни о чём не думать. Мечтаю перейти в авиарежим: не принимать звонки и сообщения, не обмениваться ни с кем данными, зависнуть на каких-нибудь относительно цветных картинках из своей памяти и стать настолько бесполезной, чтобы никому больше в голову не пришло пытаться меня использовать.
Ни-ко-му, сукин сын Зайцев, больше никогда и никому.
В два все возвращаются с обеда, а у меня к горлу подкатывает тошнота и начинает кружиться голова. Несколько глотков кофе делают ещё хуже: кровь пульсирует в венах рваными, асинхронными толчками, ищет наиболее тонкое место, чтобы прорвать его и выскочить за пределы не по годам изношенного тела. Сердце сдавливает, стягивает стальными нитями, пробуждая только что задремавшую косматую панику.
Только не здесь, Маша, только не здесь и не сейчас!
У меня нет ни единого шанса спрятаться от панической атаки, зато есть несколько мгновений, чтобы спрятать себя, трясущуюся в агонии, от окружающих.
Срываюсь с места, на ходу бросая скомканное «я сейчас». На подгибающихся ногах пересекаю огромное пространство, покачиваюсь на тонких высоких каблуках и бедром задеваю несколько острых углов на расставленных шахматкой рабочих столах. Осознанно отвлекаю себя от страха ноющей болью, чтобы успеть дойти хотя бы до коридора, а потом бежать, бежать, бежать по извилистому стеклянному лабиринту, не оглядываясь и не оборачиваясь на вытягивающиеся в отвратительные хищные морды лица людей.
