– Куда ему, – возразила Дарья, – только очнулся.
– Ничего. Как мой батя говорил, лихорадка подкралась, иди дрова поколи, тело враз прогреется, лучше, чем в бане, и всякая хворь сбегнёт. Живот скрутило, иди на огород, и делом займёшься, и овощам пользительно.
Даша улыбнулась:
– Помнится, один вы живым остались из деток?
Отец нахмурился, но внезапно его взгляд потеплел:
– Хорошая ты баба, Дашка, а всё одно – дура.
Хоть и ругался порой на неё старик, только и любил, как родную дочь, потому и пропускал мимо ушей остроты жены.
– Подымайся, – не отстал он от меня, – тебя ещё Пахом ждёт. Будешь показания писать. Митька, прыщ смрадный, настаивает, значится, что покушался ты на его жизнь никчёмную.
– Прямо сейчас, что ли? – я глянул в окно, давно наступила ночь. Это сколько же провалялся тут?
– Утром, конечно. Сходи пока в баньку. Не идти же к ним в кровище, тебя всего вон угваздало.
Я ощупал голову, волосы слиплись, превратившись в сосульки, на шее насохла корка крови, противно стягивающая кожу. На затылке вспухла громадная шишка.
– Идём, – помогла мне подняться Дарья, – подсоблю тебе помыться.
Она прихватила чистое бельё и, взяв меня под руку, повела в баню.
Утром, делать нечего, отправился я в дом Евдокии. Пахом стоял возле калитки, затягиваясь папироской и щурясь на солнышке, как довольный котяра. Завидев меня, махнул рукой.
– Пришёл, Бугай? – ухмыльнулся он. – Недаром тебя так в деревне кличут, чуть не угробил Митьку нашего.
В голосе его не было злости, старый вояка тоже повидал вот таких, молодых да ранних, готовых выслужиться любой ценой.
– Готов я писать, что вам там надо…
– Не спеши, Егор, – мягко сказал Пахом, – ступай к себе. Мужики у вас, что тот кремень. Приходили вчера, побеседовали с нашим Комбедом. Вроде угомонился он. Только, – Пахом оглянулся, не слышит ли кто, – схорониться бы тебе, Бугай, на время. И где подальше. Это, – махнул он в сторону дома, – пакость такая. Обиды не забудет. Ты ж ему всю морду разворотил.
– И поделом, – кулаки опять невольно сжались, – нечего на стариков кидаться.
– Я бы и сам ему врезал с удовольствием, – вздохнул Пахом, – но приходиться терпеть. Постараюсь проследить, чтобы не навредил он тебе, но, сам понимаешь, обещать ничего не могу.
– Спасибо, – пожал я руку Пахому.
– Сегодня мы уезжаем, – он выкинул окурок, – пока этот сучёныш что ещё не натворил. Да и дела наши закончены.
Мы распрощались, по пути домой меня не оставляло предчувствие, что эта драка без последствий не останется.
Я понимал, чтобы построить такую мощную державу, как Союз, необходимы подчас меры не то что жёсткие – жестокие. И многие люди стали лишь песчинками в жерновах событий. Только обидно чувствовать себя вот такой крошкой, что перемелют и не заметят. У меня не было обиды на продотряд, переживал за своих. Но вот таких «выдвиженцев», как этот Митька, никогда не любил. При любом строе и в любые времена есть подобные субчики, что вылезут из собственной шкуры, лишь бы выслужиться. А добившись даже самой плёвой должности, начинают корчить из себя «власть предержащих».
Прав отец, кто-нибудь «приласкает» его батогом по голове, рискни он остаться один.
После отъезда продотряда долго ещё в селе было неспокойно, деревенские не могли понять, за что так с ними обошлись? Оставили голодать. Все прекрасно понимали, что продуктов не хватит даже до весны, не то что до нового урожая. И с чего его ждать, нового? На семена ничего не оставили.
Я помнил из истории, что бывало и так, когда отнимали продотряды всё, что было. Но говорить об этом не стал. Народ и так озлоблен, и пытаться успокоить мужиков тем, что не всё разграбили – идея не из лучших.
Лето прошло, начались первые холода. Все полевые работы были закончены, готовились к зиме. Мы с мужиками ходили в лес, заготавливать дрова. Вместе оно сподручнее. Валили старые деревья, тут же очищали их от ветвей, складывая те сразу на подводу, затем приходил черёд стволов: высокие распиливали и тоже грузили в телеги. Дальше уже тащили в деревню, где и распределяли по домам. Раньше-то каждый сам заботился о дровах, только одному много ли удастся заготовить? Так что решили объединиться и не прогадали.
Сегодня мы с утра кололи дрова, растущая поленница радовала глаз. Ничего, перезимуем. Может, и не так сытно, да хоть в тепле. Днём солнце ещё припекало, я скинул рубаху, бросил её на лавку. Стёпка крутился рядом, собирал колотые дрова и складывал их.
– Надо бы зерно из амбара в дом перетащить, – неожиданно сказал отец, присевший отдохнуть.
– Зачем?
– Покражи боюсь, – нахмурился старик.
– Кто же из наших решится у соседа украсть? – удивился я.
– Ты мал был, не помнишь, случалось уже нам голодать. И тогда ни соседей, ни друзей не осталось. Народ с голодухи тащил всё, что мог и откуда мог. Не стоит испытывать судьбу сызнова.
– Будь по-твоему, – согласился я, отцу всяко виднее. Да и мне, попаданцу, эта жизнь ещё в диковинку.