Действительно ли она была завлекающе-гибельной сиреной интеллектуальной Европы? Против образа собирательницы скальпов, или "жадной губки, охочей до лучистых ежей эпохи" (С. Соловьев), свидетельствуют два немаловажных факта. Во-первых, Лу не меньше, чем мужчинами, восхищалась незаурядными женщинами своего времени — известные писательницы, исследовательницы, знаменитые феминистки были не только ее подругами, но и героинями ее эссе и аналитических статей. А во-вторых, и это самое важное, — всем мужчинам, которые когда-либо творчески поддержали, чему-либо научили или вдохновили ее, она щедро отплатила своими книгами: все ее великие визави обрели новую жизнь в ее романах, новеллах, философской эссеистике. В немецкой энциклопедии сказано, что Лу Андреас-Саломе — автор двадцати изданных при жизни беллетристических и эссеистических книг. Она сравнивается с наиболее известными немецкими писательницами своей эпохи. Сообщается также, что Лу фон Саломе была автором ста тридцати девяти научных статей, последняя из которых (опубликованная в "Венском психоаналитическом альманахе") имеет характерное название — "Больной всегда прав".
Она была неповторима в изобретении уникального "жизненного стиля". Наверное, именно это она и считала своей по-настоящему главной задачей. Во всяком случае, современники в один голос отмечали ее уникальную энергичность, интеллектуальную мощь, блистательность ее беседы и ее красоту.
Ее лицо на сохранившихся фотографиях поражает сочетанием мягкости и отваги. Современный польский исследователь ее жизни и творчества Вильгельм Шевчук спрашивает: какое пластическое обрамление было бы для нее наиболее удачным? Вопрос, по его мнению, не праздный: ее черты были чертами очень современной женщины, их едва ли в состоянии отобразить классические техники. Шевчук считает, что ее облик и характер поддался бы сюрреалистической кисти Сальвадора Дали: великому испанцу, вероятно, удалось бы передать неуловимую тайну ее тончайшей рефлексии, печать непривычной, порой даже странной мудрости. Впрочем, следует заметить, что на самом деле существует один маленький, но удачный акварельный портретный набросок Лу (его можно увидеть в книге о Ницше, изданной в Веймаре в 1932 году). Этот набросок принадлежит кисти близкого друга Ницше композитора Петера Гаста. Вот что он писал о том впечатлении, которое произвела на него Лу, своей подруге Сесилии Гуттенбауэр: "Видел ее только раз и полчаса дискутировал с ней в ее комнате. Она гений с характером необычайно героическим. Немного выше меня, пропорционально сложена, белокурая, с древнеримскими чертами. Ее образ мыслей позволяет предположить, что ей хватает решимости и отваги заглядывать за самые дальние горизонты как в интеллектуальной, так и в этической сфере. Гений духа и сердца".
Лу продолжает очаровывать даже тем, что можно назвать ее неудачами: неспособностью провести точные границы между творческим, интеллектуальным обменом и любовью. Она создает трудности для тех, кто хочет четко отделить интеллектуальное от эротического, места действия педагогики от мест действия соблазна, познание от того, что Лу считала основой познания, — от любви. Она также — не без намеренности — создает путаницу в головах тех, кто хотел бы учредить четкие границы интеллектуального долга — ее в отношении других мыслителей и художников и их в отношении нее. Лу никогда не заботила проблема "дрейфа идей". Она прекрасно понимала, что, в силу уникального дыхания идеи в сердце и голове всякого подлинно думающего, идею невозможно заимствовать. И не проводя однозначной демаркации между своей работой и работой тех, кто ее восхищал и увлекал, она определяла саму женственность как "свободу от интеллектуальной собственности". Быть может, правы были те, кто считал ее "женщиной до мозга костей", femme fatale?
Когда во второй половине ХХ столетия имя Саломе выскользнуло из тени забвения, к ее ярлыкам прибавились расхожие — "белокурая бестия", "бесполая Мессалина" и т. п. Еще в 1952 году, когда ею начали интересоваться заново, швейцарский критик Васерман безжалостно демонизировал ее: "…где бы ни появлялась, она оставляла после себя хаос, суматоху, подобно ручью, наполненному беспокойным духом и чувством: как она, этот порывистый поток не заботится о том, что он несет — благословение или уничтожение. Была в ней сила натуры предемоническая, избавленная от всех женских и почти всех мужских слабостей, которой не хватало немногого, чтобы стать фигурой античной или почти мифической, из доисторических времен".
