Луч тени полностью

Другие тоже бы с ним поговорили. Они ему, правда, здорово насолили, но ведь не ему одному. Со мной, например, чего только не выделывали! Чего я только не вынес! Такова жизнь: нас лупят, а мы не прочь отлупить ближнего. Надо же было нарваться на психа, которому это невдомек! Ему хочется стать нашим судьей, хотя сам он заслуживает порядочной порки. Сам наломал дров, а поскольку не в своем уме, то видит только причиненное ему зло! Если ты больной, то нечего тебе делать среди здоровых.

Однако и заведующий отделением что-то пронюхал. Как-то он увидел, как мы, верней, они разыгрывали Бертони, и строго призвал всех к порядку. Сам он крут, вспыльчив, и с ним шутить опасно. Он дал понять, что не потерпит подобных сцен. Так что никто не пытался заводить с ним разговор о Бертони. Но скоро он сам смог убедиться, насколько опасна ситуация. Случилось так, что никто не предупредил Бертони, что на праздник святого — покровителя города мы все равно работаем с утра. Но разве можно было нам ставить это в вину? Разве мы обязаны всех предупреждать? Он нам все время угрожает, а мы должны о нем заботиться? Вот он и ввалился в одиннадцать утра, весь красный, трясущийся от злобы. Бросился к столу заведующего и, показывая на нас пальцами, заорал:

— Негодяи меня не предупредили! Это они нарочно! Но я им покажу! Они у меня попляшут!

Заведующий подскочил как ужаленный и крикнул:

— Успокойтесь! Возьмите себя в руки! Понятно?

Две пожилые секретарши, сидевшие сбоку, тоже подскочили и вцепились в пиджак разбушевавшегося психа.

После секундного замешательства Бертони изрыгнул два ужасно непристойных ругательства.

Обе старушки в ужасе выпустили его из рук.

Заведующий, словно во сне, подхватил Бертони под руку и вывел из конторы.

Дело пахнет увольнением. Терпение начальства лопнуло. Дальше так продолжаться не может. Ему это не спустят. И так все зашло слишком далеко: на ставку поставлена наша жизнь, всем нам грозят неприятности. Даже Фриджерио! Я в таких вещах никогда не ошибаюсь. Нутром чую.

Но вот они возвращаются обратно.

Но что это?

Бертони, бледный как мел, садится за стол напротив Фриджерио. Фриджерио! Спрячь улыбку. И не таким, как ты, доставалось на орехи. Ты из тех, кому надо держаться подальше. Не разговаривай с ним! Зачем ты ввязался с ним в разговор?

Тебе надо держаться подальше!

Что там в руках у Бертони?

Что он задумал?

Ах вот оно что!

В сверкающем белизной медпункте не пробьешься сквозь толпу любопытных.

Какой-то чиновник из отдела кадров то и дело призывает людей разойтись:

— Все обойдется, не беспокойтесь. Идите работать.

Он говорит мягко и вкрадчиво:

— Не теряйте зря время!

Наконец от толпы отделяются двое, трое, затем люди расходятся. Представитель отдела кадров всем внушает почтение. К тому же скоро начнется следствие. Бертони отправили куда следует. На лестнице продолжаются толки и пересуды.

Чиновник оглядывает меня с прежней любезностью:

— А вы не хотите присоединиться к коллегам?

— Нет, — говорю я с тем же спокойствием, с каким прежде сказал бы да.

Чиновник с удивлением смотрит на меня. А мне-то что: через год — на пенсию.

— Как хотите, — говорит он сухо.

Наконец мне удается его увидеть.

Он лежит на койке с повязкой на голове. Медсестра промывает ему рану над бровью.

Я пожимаю ему руку, он открывает глаза. Пытается улыбнуться.

— Говорил тебе: будь осторожней, — мягко упрекаю я его.

Он соглашается.

— А ты говорил, уважение! Вот к чему приводит твое уважение. Верно?

Он улыбается.

Видать, он со всем примирился.

— Да и за что было бороться? Не за что. Бертони свихнулся, его отвезли в психиатрическую больницу, и никто в этом не виноват. Правильно я говорю?

Он не отвечает.

— Я замолкаю.

Он что-то бормочет.

Я наклоняюсь к его лицу, чтобы лучше услышать.

— Ты тут ни при чем, — говорит он.

— Правда?

— Да.

Бедный мальчик! На глаза мне навертываются слезы.

— Спасибо, Фриджерио… В твоих устах это большая похвала. Увидишь, все пройдет, все уладится… Все станет на свое место. Выше нос, Фриджерио!

Незаметно пробираюсь в приемную. Оттуда — на лестницу, залитую светом. Бедный мальчик! Проваляется пару недель. Ничего не поделаешь. Может, это заставит его повзрослеть. А пока что он понял — я тут ни при чем. Раньше он ни за что бы в этом не признался. Я рад, что он понял.

Наконец-то.

Я спускаюсь по лестнице.

Наконец-то!

Пансионат оказался ярко-желтым домом, утопавшим в зелени деревьев. Синее море легкими волнами набегало на песчаную отмель.

Выйдя из моторной лодки, я помог жене вытащить чемодан из багажника. На жене было желтое платье. С самого утра от красок у меня рябило в глазах.

Мы вошли в вестибюль пансионата, где нас встретил красномордый хозяин.

— Надолго к нам? — спросил он.

— На два дня.

Хозяин повел нас по лестнице, выкрашенной в светло-зеленый цвет. Белые двери номеров выстроились в ряд по коридору. Хозяин открыл одну, под номером 22, и с улыбкой удалился. Мы оказались в сплошь голубой комнате. Посреди, словно аршин проглотив, стоял я, рядом — жена в своем желтом платье. Она подошла к зеркалу и устало сняла косынку.