— Да нет, я не про то, — продолжал Овид. — Я про ту штуку, что ты изобрел за шесть лет, пока мы не виделись.
Бывший мастер вновь — как-то странно и отрывисто — расхохотался.
— А-а-а! — вскричал он. — А мы разве с тобой когда-нибудь раньше виделись? Разве я был знаком с тобой раньше, Овид Соливо?
И он, сверкая глазами, с угрожающим видом двинулся на «братца». Несколько обеспокоенный, Овид вскочил, готовясь удрать. Жак продолжал:
— Разве я из Дижона? Разве зовут меня Поль Арман?… Полноте! Умер Поль Арман! В женевской больнице умер… Мы с ним работали в одном цехе… Он отдал мне свое удостоверение, чтобы я переслал его родственникам… а поскольку мне нужно было спасать свою шкуру… я присвоил его имя… Ты что, идиот, не понял до сих пор? Думал, дурак, что я твой брат?
Лицо Жака все время подергивалось и постепенно принимало ужасающее выражение. Щеки его внезапно ввалились, из багровых став мертвенно-бледными; на губах выступила пена.
— Что, разве я плохо сделал? — заговорил он опять, надвигаясь на отступавшего Овида. — Разве не так поступил бы на моем месте любой мало-мальски ловкий человек?… Понимаешь?… Я сжег альфорвилльский завод, где работал старшим мастером; я убил инженера Лабру, своего хозяина; я украл его чертежи и забрал из кассы сто девяносто тысяч франков… целое состояние… Это было здорово! Я оказался так ловок, что предусмотрел все; после кражи вернулся на место преступления. Всем намозолил глаза, изображая страшное рвение. Бросился в огонь спасать сейф, который только что ограбил; потом — в тот самый миг, когда флигель рухнул, — выскочил в окно, выходящее в поле… Все решили, что я сгорел, пал жертвой собственной преданности делу, а вместо меня осудили Жанну Фортье, которой я хотел отомстить… И с этой минуты Жак Гаро перестал существовать. Я удрал в Англию под именем Поля Армана, теперь это мое имя, а оттуда уплыл в Нью-Йорк… На «
В этот момент несчастный схватился за грудь. У него вдруг пронзительно заболело сердце. Нечто невнятное, похожее на жалобный стон, сорвалось с его губ. Охваченный нервными судорогами, он завертелся на месте, отчаянно размахивая руками, и, потеряв сознание, рухнул. Овид бросился к нему.
— Умер! Неужели он умер? — в ужасе пробормотал он. — А я-то рассчитывал и дальше богатеть за его счет! Это было бы совсем невесело.
Он поспешно ощупал левую сторону груди Жака Гаро и тотчас успокоился. Сердце билось, и очень сильно.
— Нет… нет… он не умер, — с торжествующей улыбкой сказал дижонец. — Это все канадский ликерчик виноват. Когда он придет в сознание, то ничего не будет помнить. А! Какой бы ты ни был ловкач, я тоже далеко не дурак, и очень даже подозревал, что ты совсем не Поль Арман! Ты богат, братец, и меня это устраивает! Ты со мной поделишься. Ты поймал меня на крючок… а теперь и сам попался… Все, что ты сейчас рассказал, накрепко засело у меня в памяти, ни словечка не забуду. Впрочем, еще и запишу. Хорошенький же у тебя послужной список! Убийца, вор и поджигатель! И ты еще имел наглость читать мне мораль! Надо же, это уж слишком! Ты мне, братец, еще заплатишь за все свои морали, дорого заплатишь!
И с неожиданной для него силой подняв тело Жака, он уложил его в постель, укрыл, сунул пару подушек под голову, а потом удалился в свою комнату, тоже лег и тотчас же уснул. На рассвете он проснулся, быстро оделся и отправился в номер «братца». Тот, похоже, даже не пошевелился за ночь, лишь шумное дыхание свидетельствовало о том, что он весьма далек от смерти. Овид подошел к кровати, взял спящего за запястье, нащупал пульс — сердце билось ровно.
«Подождем, пока сам проснется», — подумал он.
И, усевшись за заваленный бумагами стол, закончил начатую накануне работу. Прошло около часа. Внезапно Овид обернулся. Ему почудилось, что Жак зашевелился. Так оно и было: лже-Арман понемногу подавал признаки жизни. Овид поднялся со стула, подошел к нему и стал дожидаться полного пробуждения. Ждать пришлось недолго. Жак открыл глаза, затем резко поднялся и, сидя на кровати, оглядел комнату.
— Где я?
— В Кингстоне, в гостинице «Тринадцать звезд».
— Почему я лежу в кровати одетым?
— А, братец, значит, ты ничего не помнишь?
Жак спустил ноги на пол, но так и остался сидеть; потом заговорил:
— Помню только, что сидел здесь и работал… и ты тут был…
