Было безоблачно, а может, они теперь видели сквозь облака. А может, из-за того, что земля превратилась в крошечную капсулу, облака вокруг нее стали несущественными. Чистый свет лился со всех сторон: солнце тоже стало несущественным и утратило свою главную функцию источника света. Осталось чистое стремительное движение, не привязанное к пространству. Двигаясь стремительно, они никуда не перемещались — они и так были везде, в сверхзаряженном центре всего.
Чистый обжигающий холод. Чистая безмятежность. Грязная гиперстрасть Карла, а затем их общая страсть: необузданное неистовство в чистом виде. И во всем — ошеломляющая красота, спаянная со вздыбленным, как скалы, уродством, рождающим чистый экстаз.
Велкин превратилась в мифическое существо с кувшинками в волосах. И вовсе не обязательно говорить, что было в волосах Джозефа. Миллион лет или миллиард — одно вечно длящееся мгновение!
Но никакого однообразия, нет! Спектакли! Живые картины! Декорации! Сцены из фильмов! Они возникали исключительно ради этого момента — но возникали навсегда. Целые миры, созревшие в беременной пустоте: не только сферические, но и додекасферические, и гораздо более сложной формы. Не какие-то там жалкие детские семь цветов, а семью семь и еще раз по семь — вот сколько!
Ясные звезды, такие живые в ярком свете. Вы, видевшие звезды лишь в темноте, лучше молчите — вы ничего не видели! Астероиды, которые можно поедать, как соленый арахис, теперь стали метафорическими гигантами. Галактики — стадами буйных слонов. Мосты протягивались сквозь пространство, такие длинные, что их концы исчезали за границей скорости света. Чистейшие водопады, как по валунам, сбегали по скоплениям галактик.
Неумело забавляясь с одним из таких потоков, Велкин случайно погасила Солнце.
— Да и фиг с ним! — успокоил ее Икар. — По земным меркам минуло то ли миллион, то ли миллиард лет, и Солнце все равно уже гасло. И ты всегда можешь сделать другое.
Карл Влигер метал грозовые молнии в миллионы парсеков длиной и пытался ими, как хлыстом, подцеплять скопления галактик.
— А вы уверены, что наше время не вышло? — спросила Велкин с некоторым опасением.
— Время вышло само для себя, но к нам это не имеет отношения, — объяснил Джозеф. — Время — всего лишь метод подсчета чисел. Причем неэффективный, потому что числа, во-первых, ограничены, а во-вторых, счетовод неминуемо скончается, дойдя до конца серии. Один лишь этот аргумент доказывает бессмысленность подобной математической системы; она вообще недостойна рассмотрения.
— Значит, нам ничто не угрожает? — Велкин хотела определенности.
— Нет, разве что внутри времени, но мы-то вне его. Ничто не может воздействовать на нас, кроме как в пространстве, а мы — вне пространства. Прекрати, Карл! То, что ты делаешь, называется содомия…
— У меня в одном из внутренних пространств червь, и он меня беспокоит, — пожаловался пилот Колибри. — Он очень шустрый.
— Нет-нет, это невозможно. Ничто не может нам навредить, — уверенно повторил Джозеф.
— У меня тоже червь во внутреннем пространстве, только более глубоком, — сообщил Икар. — Это не в голове, не в сердце, не в кишечнике. Может, мое внутреннее пространство всегда было вне общего пространства? Мой червь не грызет меня, но он шевелится. Может, это просто усталость оттого, что я вне досягаемости чего бы то ни было?
— Откуда эти сомнения, друг мой? — проворчал Джозеф. — У тебя их не было мгновение назад, у тебя их не было десять миллионов лет назад. Так откуда они сейчас, когда нет никаких «сейчас»?
— Ну, что до этого… — протянул Икар (и миллион лет минул), — хотелось бы взглянуть на один объект из моего прошлого… (и минул еще один миллион лет)… он называется «мир».
— Ну так удовлетвори любопытство, — посоветовал Карл. — Или не знаешь, как сотворить мир?
— Знаю, но будет ли он тем же?
— Постараешься — будет. Он будет таким, каким ты его сделаешь.
И Икар Райли сотворил мир. Но он не слишком старался, и мир получился не совсем таким, как раньше, хоть и похожим.
— Хочу посмотреть, есть ли в этом мире то, что мне нужно, — заявила Велкин. — Придвинь-ка его поближе.
— Вряд ли это там есть, — сказал Джозеф. — Вспомни, сколько миллионов лет прошло.
— Оно будет там, если я помещу его туда, — возразил Икар.
— К тому же ты не сможешь пододвинуть мир ближе. Расстояния теперь бесконечны, — добавил Карл.
— Зато могу подстроить фокусное расстояние, — опять возразил Икар и так и сделал. Мир неизмеримо приблизился.
— Мир помнит нас, как щенок — хозяина, — сказала Велкин. — Смотрите, он прыгает на нас.
— Скорее, как лев, который хочет добраться до охотника, забравшегося на дерево подальше от когтей, — проворчал Икар, предчувствуя недоброе. — Но мы-то не на дереве.
— До нас ему не дотянуться, как ни старайся, — Велкин вошла в пике. — Пора спускаться.
(«И наклонили они небеса и сошли».)
Очень странная вещь приключилась с Рональдом Колибри, когда он коснулся земли. Казалось, у него начался припадок. Его лицо обмякло, на нем отразились боль и ужас. На призывы он не отвечал.
