– Вляпалась шикарно, детка, – сурово выговорил ей Эдди. – Ты погубила свою карьеру. Ни одна студия или телекомпания, ни один продюсер больше не взглянут в ТВОЮ сторону.
Эмералд разрыдалась. Этого она не могла вынести. Сорок лет «звездной» славы! И неужели вот так все кончится?
– Я не алкоголичка, Эдди, не наркоманка, ты же знаешь, – всхлипывала она в кружевной носовой платок цвета зеленого лимона.
– Неужели? – цинично спросил Эдди, разглядывая ее сквозь огромные стекла очков. – Ты как раз очень напоминала и то и другое, детка, когда я забирал тебя из этой гнусной тюрьмы. – Он передернул плечами, вспомнив Эмералд, представшую в нелепом кружевном платье в ярких лучах калифорнийского солнца перед толпой обезумевших от радости репортеров. – Ты являла собой жалкое зрелище, женщина.
Вот уже почти три года Кэлвин сидел в тюрьме. Большинство заключенных, коротавших время за хранение оружия, освобождали досрочно, но Кэлвин упустил свой шанс из-за строптивого поведения и стычки с охранником, который пытался его изнасиловать. Кэлвин сидел в своей камере и уже в который раз перечитывал заметку в «Америкэн Информер».
Его Эмералд. Его красавица, непотопляемая Эмералд, загубленная этой английской сукой! Он снова взглянул на календарь. Этот день уже отпечатался в его памяти – 24 апреля 1987 года. Это был день его освобождения. День, когда этой суке суждено погибнуть!
Берт Хогарт внимательно рассматривал снимки, которые разложил на его столе ассистент.
Конечно, женщина выглядела ужасно. В этом коротком, с глубоким вырезом платье она смотрелась просто нелепо. Водка и наркотики в конце концов сделали свое дело. Кожа на ее шее была натянута слишком сильно, щеки заплыли, но под внешней уязвимостью угадывалась невероятная внутренняя сила, за внешним лоском скрывались мягкость и женственность – все это импонировало Хогарту.
– Давай-ка попробуем ее, – сказал он ассистенту.
– Попробовать ее! – Молодой человек удивленно взглянул на Берта. – Ты не можешь пробовать Эмералд Барримор, она же суперзвезда, легенда, даже несмотря на то что стала городским посмешищем.
– Но ее же пробовали на «Сагу», не так ли? – Берт знал свой Голливуд как никто. – «Сага» это халтура, всем известно, но она же хотела получить там роль. Очень хотела, я знаю. С тех пор прошло три года, и за это время она не сделала ни одного приличного фильма. Насколько мне известно, она жаждет получить хоть какую-то роль.
– Может, мы просто посмотрим ее пробы на «Сагу»?
– Нет. Я хочу снять свои. Мое мнение – Эмералд Барримор, стареющая экс-звезда, которая могла бы подойти на роль в моем фильме, и, если она все-таки подойдет, это будет ее лучшей ролью. Так что свяжись с этим ее агентом и организуй пробы. Телекомпания пытается подсунуть мне Энджи Диккинсон, но при всей моей любви к ней, она не то, что нужно. Будем пробовать Эмералд Барримор и надеяться на лучшее.
– Опять пробы! О, Эдди, но почему? Я же снялась в пятидесяти двух фильмах, Бог тому свидетель. Я делала пробы на «Сагу» и проиграла. Неужели они не могут посмотреть те пробы?
– Нет, детка, – холодно сказал Эдди, глядя ей прямо в глаза.
Он был жестким с клиентами, которые выбивались из колеи, и от этого они еще больше уважали его. Кроме Эмералд никто из клиентов никогда не покидал его, и Эдди этим очень гордился, хотя он, случалось, и уходил сам от некоторых.
– Пробы на «Сагу» были три года назад, дорогая. У Голливуда короткая память. А что касается съемок «Америки», то для телекомпании ты прежде всего пьяница и наркоманка.
– Нет, Эдди, это неправда! – закричала Эмералд.
– Правда всегда горька, детка. Давай смотреть правде в глаза: ты была семейной любимицей в сороковых, расцвела в пятидесятых, стала секс-бомбой в шестидесятых – семидесятых. Но сегодня уже восемьдесят пятый. Тебя слишком долго не было. Тебе пора или серьезно взяться за работу, или выйти из этой гонки.
– Я люблю этот бизнес. Это моя жизнь, – воскликнула Эмералд.
