Однако в те времена Уза текла иным руслом, нежели теперь. Тот факт, что за недолгий срок более или менее близкого соседства с человеческой историей эта упрямая и капризная река несколько раз меняла направление, срезала углы, закладывала глубокие виражи с пируэтами, узурпировала русла других рек, соглашалась течь по свежевырытым каналам и переносила место встречи с морем, характеризует ее как нельзя лучше. Все вышеизложенное можно рассматривать как победу истории (поскольку в большинстве случаев именно людская изобретательность так или иначе влияла на все эти зигзаги), однако с тем же, если не с большим основанием – и как свидетельство непреходящего презрения реки ко всем как есть человеческим потугам. Потому как если бы не вечная, хоть и неспешная наклонность Узы К бунту, если б не ее не признающая узды тяга течь так, как ей того хочется, то во всех этих отводах, каналах и дополнительных руслах, которые до сих пор копают и благодаря которым извилистая, с рептилией схожая Уза оделась сетью меньших водоводов, попросту не было бы никакой нужды.
При римлянах и в эпоху, известную под названием Темных веков [1253], которую, правда, многие, и в особенности фенлендский баснописец Чарльз Кингсли, считали самой блистательной и легендарной эпохой в истории Фенов, Уза текла на север чуть не до Марча, прежде чем встретиться с тогдашней речкой по имени Кем. В те времена, когда король Кнут, который умел останавливать реки ничуть не лучше, чем гнать волны вспять, был как-то раз буквально заворожен пением монахов, когда его везли на королевской барке мимо Или, Уза, присвоивши на сестринский манер воды Кема, впадала в море подле Уизбеча (который стоит теперь в десяти милях от берега).
Однако в Средние века, по милости ряда больших наводнений, Уза сама собой потекла на восток, вверх по одному из своих бывших притоков, и пробила себе дорогу к Кему там, где он и ныне в нее впадает, милях в двенадцати ниже Кембриджа. Примерно в то же самое время она окончательно забила свое прежнее устье неподалеку от Уизбеча мощными наносами ила и нашла себе новое, у Линна. Таким образом, прежняя река пересохла, и появилась новая, огромная, неровная, выгнутая на восток дуга, к вящей радости жителей Или и крохотного поселка под названием Гилдси, которые нежданно-негаданно оказались вдруг не только на торной дороге из Кембриджа в Линн, но и на другой, не менее важной, между Линном и Хантингдоном. И к великому недовольству хантингдонских хлеботорговцев, чьим посудинам приходилось теперь делать по дороге к морю большой крюк.
Потом, как мы знаем, явился Вермуйден, чтоб навести порядок, и выкопал реки Бедфорд и Нью-Бедфорд – две прямые тетивы на выгнутый к востоку лук капризной речки, – и хантингдонцы взыграли духом, потому что у них теперь появился самый удобный за всю историю города выход к морю, жители же Кембриджшира пришли в уныние, ибо их славный, триста-лет-как-отлаженный водный путь сделался с этих пор немногим шире дренажной канавы. И таким вот образом судьба изначальной, природной, теку-где-хочу Узы (именуемой в силу привычки Большой Узой, несмотря на то что большая часть ее вод сбрасывается в море по речной системе Бедфорд) оказалась отныне (ибо теперь мы вступили в пределы периода, который даже и с исторической точки зрения давним никак не назовешь, а уж если исходить из едва ли не беспредельных сроков жизни реки, так это и вовсе вчерашний день) в руках предприимчивого и амбициозного местного люда, а подобных людей на всем этом острове было пруд пруди, и все вместе они составляли костяк нации, которая как раз в это время неудержимо стремилась к звездному часу, к удовлетворению амбиций теперь уже в мировом масштабе – и не последними среди них были Аткинсоны из Норфолка, а впоследствии из Гилдси.
А Уза течет себе и течет, и ей нет дела до амбиций, ни местного, ни мирового масштаба. Она течет теперь по разным руслам, распределяя воды, деля силу на части, все более наклонная к заиливанию и к паводкам. И все-таки она течет – сочится – и течет, как то и должно всякой реке, в море. И, как все мы знаем, солнце и ветер выкачивают воду из моря и рассеивают ее над землей, вечно питая реки. Так что Уза, она, конечно, течет в море, но на самом-то деле она, как и все прочие реки, течет вспять, сама в себя, к собственным своим истокам; и впечатление, что река течет в одну и ту же сторону, – всего лишь иллюзия. И еще одна иллюзия: то, что вы кинули (или столкнули) в реку, река унесет, проглотит навеки, и оно уже никогда не вернется назад. И этой самой максиме, впервые пущенной в обращение две с половиной тысячи лет назад Гераклитом Эфесским, насчет того, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, тоже доверять не стоит. Потому что мы вечно входим в одну и ту же реку.
