Потому что – где, спрашивается, был Эрнест Аткинсон, пока горел его завод? Никто его не видел. Хотя все признавали, что он вроде должен был находиться где-то рядом, среди бестолкового стада сбитых с толку и возбужденных отцов города, многие из которых, так и не снявши надетых на банкет регалий, принимали на фоне пышущего жаром пивоваренного самые неожиданные позы, никто впоследствии не мог с уверенностью сказать, что видел его. Хотя он был в «Павильоне коронации» и появился, как из-под земли, еще раз (умерив кой-какие страхи), уже наутро, чтобы осмотреть раскаленные докрасна руины, никто не взялся бы подтвердить, что он делал в промежутке. Тут и вправду было над чем подумать.
Однако, покуда Эрнест ушел в тень, дало о себе знать присутствие иной, не сказать чтоб не имеющей к делу касательства фигуры. Ибо не один и не два человека, оказавшихся в ту ночь в толпе наблюдавших за пожаром зевак, и списывайте это, если вам угодно, на действие вызванной смесью эля с пламенем галлюцинации, вспоминали о некой женщине – о женщине, которая внезапно заставила их вспомнить нелепую старую историю. А когда, примерно в половине двенадцатого, принялись искать и не нашли Эрнеста Аткинсона и направили двух полицейских констеблей (трезвых ли, нет, о том история умалчивает) в Кейбл-холл, они и в самом деле обнаружили там горничную, Джейн Шоу, одну-одинешеньку (все прочие слуги ушли смотреть пожар) и взвинченную до крайности; каковая горничная клялась и божилась, что, во-первых, даже и не притронулась к жуткому этому элю, а во-вторых, что пошла себе тихо-смирно в комнату наверху поглядеть, как оно там горит, потому как на улицу выходить не решилась из опасений за собственную безопасность, и увидела – она видела – Сейру Аткинсон. Потому что она знала ее в лицо из портрета, который висит в городском собрании, и еще по другим карточкам, в доме есть. Потому что она слышала эти глупые старые россказни, а теперь знает, что все это чистая правда. Сейра стояла у окна, откуда были видны гигантские языки пламени, взлетавшие аж до самой маковки уже обреченной заводской трубы, и говорила она, с ухмылкой на лице, те самые слова, смысл которых когда-то был не внятен ни мужу, ни обоим любящим и преданным сыновьям: «Пожар! Дым! Горим!»
Но давайте не будем переоценивать ни действительного характера, ни действительных результатов падения Бастилии. Семерых заключенных отпустили на волю (ровно столько, сколько сидело на тот момент в крепости): двух сумасшедших, четверых фальшивомонетчиков и незадачливого повесу. Семь голов – коменданта и шестерых охранников – пронесли воздетыми на пики. Двести, или около того, принимавших участие в осаде парижан были убиты и ранены. Сами по себе камни Бастилии, гора битого булыжника, были свезены профессиональными подрядчиками, и проданы, и принесли хорошую прибыль…
Но нет, истинную значимость этого безвкусного действа стоит искать не в материальных выгодах, но в знамениях и символах. Его величества твердыня захвачена подданными его величества. Отсюда знаменитый триколор – красный и синий цвета города Парижа неусыпно бдят за белым цветом дома Бурбонов, – ставший расхожим знаком революции, так же как падшая во прах Бастилия стала историческим ее архетипом. Именно революции – хоть ему и была судьба пройтись в грядущие десятилетия по двум империям и реять затем все чаще и чаще на бурных и норовистых ветрах национализма и даже соединиться ради общего дела, в 1904 году, с таким же красно-бело-синим флагом империалистической и монархической Великобритании, бывшего заклятого врага.
Ах уж эти иконы и идолы, эмблемы и тотемы истории. Ведь стоит нам скинуть один, как тут же другой займет его место. Ведь нам никуда не деться – даже если ты, Прайс, и сподобишься – от сказок. Ведь даже в те времена, когда ваш учитель был маленьким (если вы в состоянии подобное вообразить), в эпоху Великой депрессии, которая с тех пор так и бродит за нами по пятам и ведет счет нашим бедам, все так же регулярно и с никак не меньшим энтузиазмом отмечался День империи [1265] (и безо всяких там напоминаний о сгоревших пивоварнях).
И все мы знаем, чем занимаются французы (семь голов на пиках и груда камня) в день четырнадцатого июля, каждый год.
