— Уже одевается, — говорит Фредерик. — Несколько лет назад она в гостевую комнату перебралась. Уверяла, что такая большая спальня ей больше ни к чему. — Он улыбается, морщинки сбегаются в кучу на его лице. — Может, ты помнишь ту комнату — ты в ней жила, когда сюда в первый раз приезжала.
Некоторое время мы сидим молча, нежим в ладонях стаканы. Когда мой становится пуст, Фредерик протягивает мне пачку бумаг.
— Что это?
— Твое позволение мне использовать рисунок Аритомо, — его взгляд становится пронзительнее. — Мы говорили об этом, помнишь?
— Конечно, помню. Я еще не одряхлела. Дашь мне ручку? — Я подписываю бумаги и толкаю их через стол, странички на ходу ерошатся, раскладываются по столешнице пешеходными камнями через пруд.
— Ты хотя бы прочла их сначала, — ворчит он на меня, собирая листочки, выравнивая их об стол в аккуратную стопку. Кожа у него на руках покрыта возрастными пятнами. Суставы двух пальцев скрючены и распухли, наподобие наростов на ветвях деревца бонсай.
— Ты не станешь обманывать старую женщину.
— Не будь чересчур уверена, — его улыбка балансирует на краешке стакана. — Сколько времени ты пробудешь в Югири?
— Правду сказать, еще не решила… по меньшей мере, пока Тацуджи не закончит свою работу здесь.
Мы оба смотрим на дверь, когда входит Эмили. Фредерик отставляет свой стакан и спешит к ней, заботливо берет под руку. Я встаю. Волосы Эмили забраны назад так же, как я и помню, только они стали совершенно седыми. На ней
—
— Здравствуйте, Эмили.
До меня доходит, что сейчас я намного старше, чем была она, когда мы познакомились. Время, похоже, слоится, словно тени листьев, давящие на другие листья, слой за слоем…
— Вид у тебя бодрый.
— Фу! Это слово всегда вызывает у меня представление о старухах на хилых ножках, выгуливающих своих заливистых комнатных собачек.
С кухни проникают запахи еды: запах кориандра для меня узнаваем даже после почти сорока лет, а вот название ускользает, приходится рыться в поисках его в памяти. Настораживаюсь: а вдруг угасание происходит быстрее, чем меня о том предупреждали, — но я отгоняю эту мысль куда подальше. Стон покрывает мое облегчение, когда вспоминаю название.
— Мне присылают их авиагрузом с Мыса каждые шесть месяцев, — говорит Фредерик. — Вместе с ящиком красного из Констанции[1429].
Вино для ссыльных. Так однажды выразился Аритомо.
К концу нашего ужина Эмили уже начинает терять нить в разговоре, путать настоящее с прошлым. Фредерик раз-другой ловит мой взгляд, я легким кивком выражаю ему сочувствие. Время от времени он мягко поправляет ее, но чаще всего — подыгрывает, давая ей наслаждаться воспоминаниями.
— Рюмочку на сон грядущий? — спрашивает он ее, когда мы выходим из-за стола, чтобы перейти в гостиную.
Эмили похлопывает ладошкой по рту:
— Я и так давно уже должна была быть в постели, — она смотрит на меня. — Тебе придется извинить старую женщину за ту чушь, что я несла в разговоре,
— Я наслаждалась им, — уверяю я.
— Мы как-нибудь утречком попьем чайку? Только мы вдвоем.
Я обещаю, и Фредерик провожает ее обратно в ее комнату.
— Не самый лучший для нее вечер, — говорит он, возвращаясь в гостиную несколько минут спустя. — Обычно она утром бодрее. Но, я знаю, она по-настоящему рада повидать тебя.
Он вручает мне бокал шерри и усаживается напротив.
— Ну как, этот твой историк уже просмотрел гравюры?
— Он собирается в Югири, чтобы составить их каталог.
— А что он такое говорил на днях про то, что Аритомо тратил время на татуировки? У Магнуса была татуировка. Здесь, — он прикладывает ладонь повыше сердца, словно бы готовится дать клятву. — Я и забыл уже, вспомнил, когда он заговорил об этом.
Где-то в доме протяжно забили часы. Жду, пока прекратится бой и дом снова погрузится в тишину. Мое кресло слегка поскрипывает, когда я подаюсь вперед:
— Он тебе ее показывал?
— Мы как-то бродили по горам… это когда я еще мальчишкой гостил у него. По пути остановились освежиться под водопадом. Вот тогда я ее и увидел.
Я не отзываюсь, и он кивает головой, словно бы в ответ на то, к чему уже мысленно подобрался:
— Ты тоже ее видела?
— Он никогда не любил говорить об этом. — Я изворачиваюсь в кресле, чтобы взглянуть на гравюру, висящую позади меня на стене. — Не позволишь мне взять ее на время, чтоб показать Тацуджи?
— Я перешлю ее с кем-нибудь из ребят в Югири.
Он смолкает в нерешительности. Немного погодя говорит:
— Я тут говорил кой с кем из приятелей в Сингапуре и Лондоне. И еще — в Кейптауне. Скоро у меня будут кое-какие фамилии для тебя.
Я смотрю на него, не понимая, о чем он толкует.
— Специалистов, — поясняет он. — Нейрохирургов.
