Послышались аплодисменты, и Куколка вдруг поняла, что хлопают не проплывающей мимо платформе, а им. Теперь уже она не чувствовала себя отдельно от общего праздника; она больше не была только зрительницей, с любопытством наблюдающей за другими, а стала частью этой взрывающейся цветом, шумом и музыкой улицы, частью всего того, что было в этот вечер и прекрасно, и гротескно, и примитивно, и изысканно, что могло внушить и отчаяние, и надежду, что казалось одновременно и хищным, и невинным. И Куколка продолжала страстно танцевать, не задумываясь, хорошо ли она выглядит, с полной отдачей и отрешенностью, откидывая голову назад, смеясь и то ускоряя движения, то нарочито их замедляя, чтобы еще больше подчеркнуть диковатый ритм танца. И теперь уже ее партнер послушно следовал за нею; похоже, и он чувствовал себя частью этой толпы, этого безумного вечера, а Куколка ощущала теперь не только всеобщую страсть, словно разлитую в жарком воздухе, но и жгучее желание своего партнера, и упивалась этим открытием.
Куколке казалось, что все замедляет движение и куда-то уплывает – их танец, шум многотысячной толпы, громкая музыка, разноцветные платформы, карнавал и даже сам Сидней, – стоило ей поймать его страстный взгляд, однако она делала вид, что ничего особенного не происходит, и снова смотрела в ночное небо, будто для нее ничего не значат ни он сам, ни те чувства, которые в нем пробуждает она, и все это лишь для того, чтобы через несколько секунд повернуться к нему и посмотреть на него совсем иными глазами, позволить своему телу прильнуть к его разгоряченному телу в краткой передышке – рука в руке, грудь к груди – и, закрыв глаза, глубоко вздохнуть, чувствуя, что ее нос почти касается его губ. Ей показалось, что он назвал ей свое имя: Тарик. Но позже, вспоминая об этом, она никак не могла решить, правильно ли она его расслышала, или, может, и это ей только почудилось.
Когда парад закончился, Куколка поняла, что они с Тариком уже идут вместе куда-то через Кингз-Кросс, а затем по Дарлингхёрст-роуд. Вечер был прекрасен, и город казался каким-то непривычно притихшим. Они брели мимо распаленных празднеством самцов и самок, мимо торговцев дешевыми наркотиками и противозачаточными пилюлями, мимо проституток, предлагавших минет и прочие удовольствия, а также выпивку и марихуану; на обочинах валялись упившиеся в стельку аборигены; по проезжей части катили роскошные, точно выставлявшие себя напоказ, автомобили и полицейские фургоны; и отовсюду доносились шизоидные вопли зазывал и уличных торговцев, а также гомон туристов.
В одном заведении зазывала, словно забыв о том, как ему полагается себя вести, крикнул проходившим мимо молодым людям в спортивной форме для регби:
– Эй, мальчики! Послушайте, молодые джентльмены… – и он выразительным жестом простер руку в направлении темного входа, – я вам предлагаю не дорогой секс, нет, а очень даже дешевый, ей-богу, не вру!
Куколка и Тарик немного выпили в Baron, известном пабе на Кингз-Кросс, состоявшем из нескольких небольших помещений довольно странной формы, соединенных друг с другом; все вместе это создавало ощущение пещеры, которое усиливали приглушенный свет и неожиданный цвет стен, желто-коричневый с охряной полосой поверху.
В пабе царила невероятная толкотня. Разгоряченная толпа чертыхалась, поливая друг друга напитками, и те, кому не повезло, присаживались на обитые красной кожей честерфилдские козетки, где уже сидели утомленные наркокоролевы, коротко стриженные и мокрые от пота, и толстяки в резиновых масках, пьющие кюрасао. Какой-то тип в курточке и стрингах, но без брюк, стоял, прислонившись к стене и выставив наружу свой пенис, и с отсутствующим видом покуривал, рассматривая толпу, а второй тип прижимался к нему и нежно его оглаживал.
Тарик предложил Куколке зайти домой и выпить кофе.
– А который час? – спросила она.
Тарик поднял руку и долго смотрел на часы. Было трудно сказать, то ли он никак не может разглядеть стрелки, то ли просто дает Куколке возможность полюбоваться его красивыми и дорогими часами Bulgari Ipno.
Куколка оценила вкус парня и посмотрела вверх, на провисший потолок. Казалось, единственное, что спасает его от обрушения, – это большой вентилятор, который, медленно вращаясь, разгонял мощными лопастями клубы дыма.
– Сегодня воскресенье, – услышала она голос Тарика, словно с трудом пробившийся сквозь дымный мрак, – и оно еще только начинается.
