В этой истории не было ни особого ощущения места, ни надежды на дом, ни той ободряющей уверенности, какую иногда может предложить подобная история, а возможно, и должна предложить. Такая история – как хулиган, случайно встретившийся вам на лестнице, и, между прочим, таким хулиганом вполне можете оказаться и вы сами. Кто может сказать, на что способен любой из нас, если ему отказать даже в самой возможности любви?
На какую-то долю секунды Куколке вспомнилось, что всего лишь три дня назад она преспокойно загорала на пляже Бондай и пребывала в странной гармонии с жизнью. Но этот пляж и это море были тем последним, что еще напоминало жителям Сиднея: мерило всего на свете создано отнюдь не человеком, а пляж и море – это отнюдь не их город; пляж и море вообще к их миру отношения не имеют.
Он, этот мир, сознательно истощил себя, избавившись ото всего, что могло напомнить людям об их неустойчивости и хрупкости, об их способности и потребности стремиться за пределы своих знаний и опыта. И город этот больше не был одним из самых удивительных человеческих творений; напротив, он производил на редкость гнетущее впечатление. В нем не осталось ничего, способного как-то уравновесить ужас жизни. И по мере того, как атрофировалась в нем жизнь, власть и деньги превратились в предмет восхищения, а красота – если не считать времяпрепровождения на пляже – была обречена на презрение; ну, а созерцательность, склонность к неспешному изучению мира, город и вовсе отнес к явлениям болезненным, вроде депрессии или извращения.
Власть и деньги должны были стать тем единственным, что останется в жизни, и политика должна была обеспечить их главенство. Ибо для политики центром жизни является человек, как бы постоянно противостоящий Вселенной. Любовь же, напротив, сливает человека и Вселенную воедино.
Когда Куколка шагнула из темноты коридора за предел светового круга, в ушах у нее звучала музыка Шопена. И слушая те божественные звуки, происхождение которых и сам Шопен объяснить не мог, она узнала объяснение своей собственной жизни.
Любви никогда не бывает достаточно, но любовь – это единственное, что у нас есть.
А в клубе Chairman’s Lounge уже на следующий день жизнь, как обычно, била ключом. Сэллс, Джоди и Марию вызвали аплодисментами, и они взобрались по тем же металлическим лесенкам на те же обитые пурпурным фетром столы и взялись руками за те же самые бронзовые шесты, а потом одарили зрителей теми же искусственными улыбками, радуясь тому, что, как только зазвучит привычная музыка, у них еще будет несколько минут, прежде чем они будут вынуждены хоть что-то сказать.
А в небесах взошел прекрасный месяц и повис над волшебным ночным городом, словно в конце волшебной сказки. И Уайлдер в своем домике в Редферне, устроившись на заднем дворике, закурила очередную сигарету с травой, вертя в руках открытку с деревцем-бонсай. Открытка пришла сегодня и была адресована ей, Уайлдер, и она все смотрела на ее обратную сторону, где не было ни ответа, ни привета. Там не оказалось даже имени отправителя.
Уайлдер было не по себе. И больше всего ей хотелось ни о чем не думать. Хотелось все забыть. Да, все забыть и совсем ни о чем не думать. Она еще некоторое время тупо смотрела на открытку с деревцем-бонсай, а потом подожгла ее и, когда открытка, почти догорев, обожгла ей пальцы, выронила ее останки на землю и стала смотреть, как они скручиваются, медленно исчезая в язычках пламени, и превращаются в золу.
А в порту в кромешной темноте ждал смерти китаец, запертый внутри палубного контейнера вместе с одиннадцатью своими товарищами по несчастью. Там их спрятали еще месяц назад в Шанхае. Но тогда они мечтали о многом. Теперь же этот китаец надеялся лишь на глоток воды, стараясь не думать ни о нестерпимой вони, ни об убийственной жаре и духоте, ни о том ужасном, но сейчас, слава богу, скрытом темнотой, поскольку батарейки в его фонарике окончательно сели, – об остальных своих товарищах, теперь уже мертвых. Ведь если бы он стал о чем-то таком думать, то просто сошел бы с ума. И он снова, возможно в последний раз, принялся стучать по твердой стальной стенке контейнера жестяной банкой с албанской томатной пастой.
Этот странный глухой стук разнесся над пирамидами тесно прижатых друг к другу контейнеров, над бухтой, над ее водами, к ночи вновь ставшими шелковыми, по которым на своей новой тридцатипятифутовой яхте плыл к причалу Тони Бьюканен, тоже старавшийся не думать ни о чем, разве что о первом чудесном бокале холодного пива, который он выпьет, когда вернется домой. Да, именно так он и поступит, думал он, старательно убеждая себя, что очень доволен и выпавшей ему судьбой, и тем, каков он сам.
