Он рассмеялся. Как было не рассмеяться? Почти тридцатилетняя тачка, слишком простецкая, чтобы ее полюбить, слишком старая, чтобы быть надежной, с примитивной механикой, подчинившейся даже мне. Я не признался, что вынужден был укрепить проржавевший пол стеклопластиком. Не признался, что в дождь протекает крыша, что в салоне нет обогревателя, а потому зимой невозможно разморозить лобовое стекло, что ездить по мокрому асфальту опасно для жизни.
Залезай, скомандовал Джин Пейли, поглаживая сверкающую крышу «ниссана». Прокатись.
На ковшеобразном сиденье я чувствовал себя как в кабине авиалайнера. Джин Пейли уселся рядом, подался вперед и, слегка покачиваясь, уставился в никуда: за его равнодушной невзрачностью мог бы скрываться сотрудник тайной полиции, серийный убийца или управляющий хеджевым фондом.
Если хочешь, сказал Джин Пейли, могу предложить тебе не наличные, а эту машину. Согласен?
Мы со Сьюзи уже распланировали, как потратим десять тысяч долларов: половина сразу пойдет на взнос в ипотеку, а на оставшиеся деньги купим сдвоенную коляску, вторую детскую кровать и сто одну вещь, необходимую любому новорожденному, то есть в нашей ситуации – двести две вещи.
В данный момент для меня важнее не машина, с сожалением ответил я, а наличные.
А для меня важнее не беллетристика, Киф, откликнулся он, впиваясь в меня глазами, а триллер. За который не жалко отдать такую тачку.
Мы вернулись к нему в офис. Он стал шарить на полках в поисках мемуаров какого-то футболиста, чтобы всучить их мне в качестве примера и образца для подражания, но тут зазвонил телефон. Джину Пейли пришлось снять трубку. При звуках далекого, пробивавшегося сквозь помехи голоса его вдруг перекосило.
Джез Демпстер! – воскликнул он, акцентируя каждый слог, будто перед лицом неизбывного ужаса, и замахал свободной рукой, чтобы избавиться от моего присутствия.
За маленьким конференц-столом, отведенным нам для работы, Хайдль как-то сдувался, выдыхался, вилял. Он казался совсем мелким и незначительным. Я наверняка сто раз видел его на телеэкране и в газетах, но совершенно не запомнил, как он выглядит. А
Когда Хайдль встал, чтобы подсесть ко мне за столик для переговоров, я предложил ему не беспокоиться.
Ваше кресло намного удобнее этих, сказал я, ничуть не покривив душой. А кроме того, там вам будет удобнее заниматься другими делами.
Он улыбнулся и без возражений сел в директорское кресло, за директорский стол. До меня дошло, что я впервые вижу, как он расслабился. Он весь как-то вытянулся, его речь изменилась, теперь он говорил более непринужденно, вроде бы сумев найти нечто среднее между светской беседой и жесткими ответами на мои вопросы. И каким-то образом при этом Хайдль сохранил внушительность. От уклончивости он не избавился, нет, но в конце концов повел себя так, как, похоже, хотелось ему самому, я бы сказал, он держался как человек с положением и вместе с тем скромный, готовый затеряться в толпе.
Отлично работаешь, Киф, заметил Хайдль, откинувшись на спинку директорского кресла. Я сказал Джину, что ты произвел на меня самое благоприятное впечатление.
Спасибо, Зигфрид, отозвался я, стуча по клавишам и принимая смиренный вид.
Хайдль сцепил руки, положив их на директорскую столешницу, и принялся щелкать суставами пальцев, медленно раскачиваясь в кресле. Дворнягу хоть на трон посади – королем не станет, подумал я. Но зато все решат, что это и не дворняга вовсе. Наверное, у меня в душе уже закипала злоба.
Теперь нам нужно всерьез взяться за работу, произнес я.
Разумеется. Иначе зачем я здесь?
ЦРУ? Расскажите, на что это было похоже.
Уже рассказывал.
Лаос. Тайная война. Поведайте о ней.
Никогда не бывал в Лаосе. Кого ты слушаешь?
Лэнгли?
Не надеешься ли ты, что я буду откровенничать об этом
