Вдруг глаза мои резко раскрываются – и старенькое покрывало в мгновение ока исчезает в бурном речном потоке. Вместе с ощущением потока я снова чувствую свое измученное тело, но я не буду подробно описывать эти чувства.
Но вот из-под пузырящейся тьмы проступает какое-то строение – дом. Точнее, жилище. Небесно-голубой одноэтажный домик, сбитый из жестяного листа. Теперь я вижу, где расположен этот самый домик: в выщербленном ветрами портовом городке Стран, который, в свою очередь, торчит, как бородавка, посреди неоглядной дикой юго-западной территории Тасмании. Неподалеку от небесно-голубого домика – железнодорожная станция. Казалось бы, я имею не самое непосредственное отношение к событиям, что разворачиваются у меня перед глазами, но, с другой стороны, возможно, подобные вещи, весьма далекие от нашего восприятия, как раз и определяют то, какие мы есть. По крайней мере, так считают некоторые. А Гарри сказал бы, что если хочешь следить за игрой в футбол, гляди не на нападающих, а на свободных игроков на флангах.
Над городком показался дымок горного паровозика, специально доставленного из Швейцарии всего каких-нибудь сорок лет назад, и в тот неурочный день (неурочный потому, что светило солнце) после нескончаемо долгого пути через лесные чащи, горные хребты и дикое ущелье реки Кинг из вагона на конечной станции вышел костлявый, смуглый, с большим носом мальчуган. Его встречала маленькая, густо нарумяненная женщина с торчащими на подбородке волосками, в старомодном платье, толкавшая перед собой детскую коляску. Изо рта у нее торчала глиняная курительная трубка. Хотя в тот день и проглядывало солнце, небо привычно клубилось мрачными тучами: ведь это западное побережье Тасмании, первый клочок суши на тысячи миль пустынного океана в «ревущих сороковых»[1766], обрушивающихся на нее со всей своей неизбывной мощью. Но под облаками, на западе, сияло низкое зимнее солнце – оно освещало смуглого мальчугана и нарумяненную женщину, дымившую глиняной трубкой, и тележку, как будто они были героями полотна, сотканного стихией на свой лад. Хотя мальчуган едва слышал о ней, эта маленькая, чудно́ одетая женщина показалась ему очень хорошо знакомой, когда он обнимал ее, а после целовал малыша в коляске. Она приняла у мальчугана перевязанную веревкой картонную коробку, положила ее в коляску с одного конца и, взяв мальчика за руку, а другой рукой толкая коляску, повела в центр города.
Городок выглядел захудалым и ветхим, как некогда дородный человек, умирающий от рака, – последствия хорошей жизни: некогда упругая, обтягивающая жировую прослойку кожа теперь обвисает жалкими, дряблыми, неровными складками. Просторные, некогда богатые дома, в которых, было время, проживали семейства, претендовавшие на высокое общественное положение, обветшали и просели, будто в пример своим нынешним обитателям, обедневшим и разбитым.
