– Время моря, – сказала она вслед за грохотом очередной волны. – Время человека, – сказала вслед тиканью часов. – Мы следуем за временем моря, – сказала она и засмеялась. – Вот о чем я думаю.
– Если он так отвратителен, зачем же ты остаешься?
– Он не отвратителен, вот в чем штука. Может, я даже и люблю его по-своему. Только это не мы.
– Однако любовь есть любовь.
– Разве? Порой я думаю, что это проклятье. Или наказание. Когда я с ним, я одинока. Когда просыпаюсь среди ночи, лежа рядом с ним, я так одинока. И я этого не хочу. Он любит меня, и не могу сказать… Это было бы слишком жестоко. Он, по-моему, меня жалеет, а этого недостаточно. Может, я жалею его. Ты понимаешь?
Он не понимал и не был способен понять. Не понимал он и того, почему, раз уж Эми ему нужна, он все больше позволяет себе привязываться к Элле, причем чем больше она ему нужна, тем сильнее он привязывается. Не в силах был понять, как же так: ведь то, что у нее с Кейтом, это
– Нас не просто двое, – выговорил он.
– Конечно, нас двое, или мы ничто, – возразила Эми. – Ты что имеешь в виду, говоря, что нас не двое?
А он и сам не понимал, что имеет в виду. В тот момент он, так ему казалось, существует в чужих мыслях и чувствах. Кто он такой, он вообще не представлял. Не было у него ни слов, ни понятий, чтобы обрисовать, кто они такие или что с ними станется. Ему представлялось, что мир попросту какие-то вещи позволяет, а за какие-то карает, что нет ни оправдания, ни объяснения, ни справедливости, ни надежды. Было просто сейчас, и уж лучше смириться с этим.
А она все говорила и говорила, пытаясь расшифровать мир, который расшифровать невозможно, все расспрашивала о его намерениях, о его представлениях, о желаниях. Его же чувства – все как одно – говорили ему: она пытается заманить в ловушку, добиться от него какого-то обязательства, которое потом смогла бы с порога отвергнуть как невозможное. Она будто хотела, чтоб он назвал чтó бы меж ними ни было, но, сделай он это, тем самым он это и убил бы.
В сумеречном свете слышал он, как она клянется:
– Настанет день – и я уйду. Однажды я уйду, и он меня никогда не отыщет.
Трудно было поверить ей. Он ничего не сказал. Она умолкла. Он чувствовал, что должен что-то сказать.
– Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Затем, что я не люблю Кейта. Ты что, не понимаешь?
И эти слова поразили обоих как какое-то новое тревожное откровение.
Некоторое время оба хранили молчание. Не считая зеленого круга времени, поджидавшего их напротив, они находились в полной темноте, в которой растворились их тела. Во тьме они находили не друг друга, а части, ставшие иным целым. Он чувствовал, что мог бы разлететься на миллион кусочков, если бы не ее руки и тело, державшие его.
– Слушай, – сказала она. – Мы время моря.
Но море уже замерло, и звук шел только от бакелитовых часов с одной стрелкой. Он понимал: это не было правдой, когда он целовал раковину ее уха, она спала, единственное, что в тот момент было правдой во Вселенной, – это то, что они вместе в постели. Но покоя он не ощущал.
Солнце еще и не взошло толком, а утренний воздух был уже как из печки. Она помогла Дорриго застелить постель, чтоб следы их распутства не попались на глаза горничной. И смотрела, как он умывается: влажный ковшик сложенных ладоней, из которого исходящим парком пудингом вываливалось его светящееся лицо. Прежде всего ее внимание притягивали его руки с загоревшей кожей, то, как берет он ими и держит в них всякие вещи – кувшин холодной воды, помазок для бритья, безопасное лезвие. В этих руках мягкое могущество, не грубая сила. Его подтянутость. Его отличительная черта.
Он нагнулся, погрузил лицо в тазик с водой, вывернутая рука, похожая на шаткие ноги ягненка, поочередно споласкивала щеки. Но он-то вовсе не похож на ягненка, скорее уж на волка, подумалось ей, уверенного в себе, напружинившегося, поджидающего, – черный волк при своих роскошных черных кущах под мышками, прилизанных мылом. Грудь его. Его плечи, когда он держит руку вверх, будто останавливает что-то: машины, поезда, ее сердце, – а потом резко опускает, словно ничего и не было.
