Он погасил керосиновую лампу, сберегая горючее, и зажег огарок свечи. Долго-долго смотрел, как не желает умирать пламя. Дым сошел на нет в крошечных частицах сажи, которые, играя, парили вверх-вниз в пульсирующих ареолах воспаленного пламени свечи. Словно бы сошлись два мира. Этот мир и потаенный, бывший реальным миром пугливых, парящих частиц, крутящихся, мерцающих, случайно сталкивающихся друг с другом, в результате чего образовывались новые миры. Чувства одного человека не всегда равнозначны всему, что бывает в жизни. Порой они не очень-то равнозначны вообще чему бы то ни было. Он, не отрываясь, смотрел на пламя.
– Эми,
Он улегся на свою неудобную раскладушку.
Через некоторое время отыскал и открыл книгу, которую читал и которая, как он ожидал, должна была кончиться хорошо: любовная история, и он хотел, чтобы она закончилась хорошо, чтобы герой с героиней нашли любовь, чтобы настали покой и радость, искупление и понимание.
«Любовь – это два тела с единой душой», – прочел он и перевернул страницу.
Но дальше ничего не было: последние страницы были вырваны и пошли на замену туалетной бумаге или на раскурку, – не осталось никакой надежды, ни радости, ни понимания. Не было последней страницы. Книга его жизни попросту оборвана. Осталась только грязь под ногами и мерзкое небо вверху. Не было ни покоя, ни надежды. И Дорриго Эванс понял, что история любви будет все продолжаться и продолжаться вечно и дольше – без конца.
Ему предстоит жить в аду, потому что любовь – еще и это.
Он отложил книгу. Не в силах уснуть, встал и подошел к краю хижины, за которым бесновался дождь. Луна пропала. Он снова зажег керосиновую лампу и пошел к бамбуковому писсуару в дальнем конце лагеря, оправился, а на обратном пути заметил сбоку от тропки в грязи, посреди непроглядной тьмы кроваво-красный цветок.
Он нагнулся и посветил фонарем на маленькое чудо. Долго-долго стоял, склонившись, под проливным дождем. Потом распрямился и продолжил свой путь.
Представьте: вот шах Ага Мохаммед-хан приказывает убить или ослепить жителей города Кермана – всех без исключения. Воины рьяно берутся за дело. Выстраивают горожан, взрослым рубят головы, детям выбивают глаза… Затем вереница ослепленных детей покидает город. Одни скитаются по округе и, заблудившись в пустыне, умирают от жажды. Другие добираются до поселений… и поют песни об истреблении жителей Кермана.
В безбрежном море плыла я, не видя земли. Жестока была Танит, молитвы мои услышаны. О ты, утонувший в любви, не забудь обо мне.
Слово есть пламя за темным стеклом.
Через десять дней после окончания войны моя сестра Лора на автомобиле съехала с моста. Мост ремонтировали, и Лора свернула прямо на оградительный щит. Машина пролетела футов сто, по пути ломая едва оперенные зеленью верхушки деревьев, вспыхнула и скатилась в мелкий ручей на дне оврага. Ее засыпало обломками снесенного парапета. От Лоры осталась лишь груда обугленного хлама.
О несчастном случае мне сообщил полицейский: это был мой автомобиль, что полиция довольно быстро установила. Полицейский говорил почтительно: несомненно, знал, кто есть Ричард. Вероятно, колеса попали в трамвайные рельсы или тормоза подвели, объяснил полицейский и прибавил, что считает своим долгом сказать: два свидетеля катастрофы – юрист на пенсии и банковский кассир, оба заслуживающие доверия люди, – клянутся, что видели все от начала до конца. По их словам, Лора нарочно резко вывернула руль и нырнула с моста невозмутимо, точно шагнула с тротуара. Свидетели разглядели ее руки на руле: Лора была в белых перчатках.
Не в тормозах дело, думала я. У нее были причины. Как водится, не те, что у других. В этом смысле она была абсолютно беспощадна.
– Полагаю, вам нужно, чтобы ее опознали, – сказала я. – Постараюсь приехать побыстрее. – Мой спокойный голос звучал как бы издали.
