Но Рини поверила или предпочла поверить, и мистеру Эрскину пришел конец. Рини не вызвала его на дуэль: мистер Эрскин обвинил бы Лору во вранье и дела пошли бы еще хуже. Спустя четыре дня Рини вошла в кабинет отца на фабрике с пачкой контрабандных фотографий. В наши дни они вызывают разве что легкое недоумение, но тогда это был скандал: женщины в черных чулках с похожими на пудинги бюстами, что вываливались из бюстгальтеров; те же самые женщины совсем без одежды, в вывернутых позах и с раздвинутыми ногами. Рини сказала, что нашла эти снимки у мистера Эрскина под кроватью, когда подметала в комнате: неужели такому человеку можно доверить юных дочерей капитана Чейза?
При разговоре присутствовали и другие люди, которых происходящее сильно заинтриговало: несколько фабричных, юрист отца и по чистой случайности будущий муж Рини Рон Хинкс. Он не устоял перед раскрасневшейся женщиной – ямочки на щеках, пылающие глаза фурии-мстительницы и растрепавшийся черный узел волос, – что размахивала пачкой большегрудых, крутозадых голых девиц. Мысленно он пал перед ней на колени и с того дня принялся настойчиво ухаживать; в конечном счете он добился успеха. Но это уже другая история.
Если есть на свете вещь, которую жители Порт-Тикондероги дружно не одобрят, так это подобная грязь в руках учителя невинных детей, наставительно сказал отцовский юрист. И отец понял: если он не хочет прослыть в родном городе чудовищем, от услуг мистера Эрскина следует отказаться.
(Я давно подозреваю, что снимки Рини взяла у брата – журнального «распространителя»; ему добыть такое – раз плюнуть. Думаю, в отношении фотографий мистер Эрскин был невиновен. Он, пожалуй, скорее склонялся к детям, чем к большегрудым кобылам. Но к тому времени он уже не мог ждать от Рини честной игры.)
Мистер Эрскин уехал, заявив, что ни в чем не виноват, возмущенный и потрясенный. Лора сказала, что ее молитвы услышаны. Сказала, что все время молилась, чтобы мистера Эрскина прогнали, и Бог ее услышал. Рини с этими грязными снимками, сказала она, выполняла Божью волю. Интересно, подумала я, что об этом думает Бог, если предположить, что он существует, – в чем я все больше сомневалась.
А Лора, напротив, за время пребывания у нас мистера Эрскина стала относиться к религии еще серьезнее: Бога она по-прежнему боялась, но, оказавшись перед выбором между двумя вспыльчивыми и непредсказуемыми тиранами, выбрала того, что могущественнее и дальше.
Сделав выбор, она, как всегда, решила идти до конца.
– Я стану монахиней, – безмятежно объявила она, когда мы ели в кухне сэндвичи.
– Тебе нельзя, – возразила Рини. – Тебя не примут. Ты не католичка.
– Я могу стать католичкой, – ответила Лора. – Приму католичество.
– Тогда тебе придется остричься, – сказала Рини. – Монашки под покрывалами лысые, как коленки.
Рини сделала хитрый ход. Лора ничего об этом не знала. Волосы были единственным предметом ее суетной гордости.
– А зачем? – спросила она.
– Думают, что так хочет Бог, – объяснила Рини. – Думают, он хочет, чтобы ему пожертвовали волосы, – вот как они невежественны. Зачем ему волосы? Ты представь только! Целые горы волос!
– А что потом делают с волосами? – спросила Лора. – Когда отрежут?
Рини лущила фасоль: хлоп-хлоп-хлоп.
– Шьют парики для богатых женщин, – ответила она.
Рини нашлась с ответом, но я понимала, что это выдумка, вроде историй о детях из теста.
– Для богатеньких воображал. Ты ведь не хочешь, чтобы твои красивые волосы очутились на голове какой-нибудь жирной уродины.
Лора оставила мысль пойти в монахини – во всяком случае, так казалось; но с Лорой никогда не знаешь, что еще ей в голову придет. К вере у нее была сверхспособность. Подставлялась под удар, доверялась, посвящала себя и отдавалась во власть. Чуточка недоверия стала бы первым оборонительным рубежом.
Прошло несколько лет – точнее, было потрачено на мистера Эрскина. Наверное, не стоит говорить
Тем временем разразилась депрессия. После биржевого краха отец потерял не много, но все же кое-что потерял. И вышел за допустимый предел ошибки. При снижении спроса следовало закрыть фабрики; положить деньги в банк – припрятать, как делали другие в том же положении. Это было бы разумно. Но он так не сделал. Он просто не мог. Не мог выбросить фабричных на улицу. Он оставался верен своим рыцарям-вассалам. Неважно, что среди рыцарей-вассалов были и женщины.
