Рядом со мной трудился Алекс Томас. Он усердно работал ножом, словно от этого зависела его жизнь: цыпленок так и скрипел. (Не то чтобы Рини благодарила его за преданность. Она всегда знала, кто что съел, можно не сомневаться. «
Учитывая обстоятельства, беседа не клеилась. Но наконец после сыра – чеддер слишком молодой и резиновый, крем-сыр слишком старый, а блю слишком с душком – наступил перерыв, и мы смогли отдохнуть и осмотреться.
Отец обратил единственный голубой глаз на Алекса Томаса.
– Итак, молодой человек, – проговорил он тоном, который, видимо, сам считал верхом дружелюбия, – что привело вас в наш замечательный город? – Будто отец семейства из скучной викторианской пьесы. Я опустила глаза.
– Я приехал к друзьям, сэр, – довольно вежливо ответил Алекс.
(Позже Рини высказалась насчет его вежливости. Сироты хорошо воспитаны, потому что в приютах им вбивают хорошие манеры. Только сирота может держаться так самоуверенно, но под самоуверенностью кроется мстительность – в глубине души они над всеми глумятся. Ну еще бы – с ними же вон как судьба обошлась. Анархисты и похитители детей обычно сироты.)
– Дочь мне сказала, вы готовитесь принять сан, – продолжал отец.
(Мы с Лорой ничего такого не говорили – должно быть, Рини, и она, конечно, – может, по злому умыслу – слегка ошиблась.)
– Я собирался, сэр, – сказал Алекс, – но пришлось это оставить. Наши пути разошлись.
– А теперь? – спросил отец, привыкший получать конкретные ответы.
– Теперь живу своим умом, – ответил Алекс. И улыбнулся, точно сам себя осуждает.
– Должно быть, трудно вам, – пробормотал Ричард.
Уинифред засмеялась. Я удивилась: не ожидала от него такого остроумия.
– Он, наверное, хочет сказать, что работает репортером, – предположила Уинифред. – Среди нас шпион!
Алекс снова улыбнулся и промолчал. Отец нахмурился. В его представлении все журналисты – паразиты. Не только безбожно лгут, еще и кормятся чужими несчастьями. «Трупные мухи» – вот как он их звал. Он делал исключение только для Элвуда Мюррея, поскольку знал его семью. Элвуда он звал разве что «болтуном».
Потом беседа потекла в привычном русле – политика, экономика, обычные тогда темы. Мнение отца: все хуже и хуже; мнение Ричарда: наступает переломный момент. Трудно сказать, вступила Уинифред, но она, безусловно, надеется, что удастся не выпустить джинна из бутылки.
– Какого джинна? Из какой бутылки? – спросила Лора – прежде она молчала. Будто стул заговорил.
– Социальные беспорядки, – строго ответил отец, давая понять, что в дальнейшем Лоре лучше не встревать.
Вряд ли, сказал Алекс. Он только что из лагерей.
– Из лагерей? – переспросил озадаченный отец. – Каких лагерей?
– Для безработных, сэр, – ответил Алекс. – Трудовые лагеря Беннетта для безработных. Десять часов работы в день и объедки. Ребятам это не очень-то нравится; я бы сказал, они уже неспокойны.
– Нищие не выбирают, – сказал Ричард. – Все лучше, чем ничего. Еда трижды в день – это не всякий рабочий с семьей может себе позволить, и мне говорили, что кормят там неплохо. Ждешь благодарности, но такие типы не знают, что это такое.
– Там нет типов, – произнес Алекс.
– Ба, у нас тут красный завелся, – проговорил Ричард.
Алекс смотрел в тарелку.
– Если он красный, то и я тоже, – сказала Кэлли. – Хотя, по-моему, не надо быть красным, чтобы понимать…
– А что вы там делали? – спросил отец, перебив Кэлли.
(Последнее время они много спорили. Кэлли хотела, чтобы отец признал профсоюзы. Отец говорил, Кэлли хочет, чтобы два плюс два равнялось пяти.)
Тут внесли
Когда подавали кофе, в Палаточном лагере начался фейерверк. Мы вышли на причал посмотреть. Очень красиво – видишь и фейерверк, и его отражение в Жоге. В воздух фонтанами взмывали красные, желтые, синие ракеты, раскрываясь звездами, хризантемами, ивами света.
– Китайцы изобрели порох, – сказал Алекс, – но никогда им не стреляли. Только фейерверки делали. Впрочем, я не большой поклонник фейерверков – слишком похоже на тяжелую артиллерию.
– Вы пацифист? – спросила я.
Мне казалось, это вполне возможно. Скажи он «да», я бы заспорила – мне хотелось привлечь его внимание, а он разговаривал главным образом с Лорой.
– Нет, – ответил Алекс, – но моих родителей убили на войне. Во всяком случае, я так думаю.
Сейчас нам придется выслушать историю сироты, подумала я. После всех россказней Рини я надеялась, что будет интересно.
– Ты не знаешь точно? – удивилась Лора.
– Нет, – ответил Алекс. – Мне рассказали, что я сидел на обгоревших камнях в сожженном доме. Все остальные погибли. Я, видимо, прятался под тазом или котлом – под чем-то железным.
