– Свое согласие я уже дал, – ответил отец. – Теперь дело за тобой. – И прибавил: – От твоего ответа зависит много чего.
– Много чего?
– Я должен подумать о вашем будущем. На случай, если со мной что-то случится. Особенно о Лорином будущем. – Он имел в виду, что, если я не выйду за Ричарда, у нас не будет денег. И еще – что мы обе, особенно Лора, не в состоянии о себе позаботиться. – Я должен подумать и о фабриках, – продолжал отец. – О деле. Все еще можно спасти, но меня душат банкиры. Они меня преследуют. Долго ждать не станут. – Он оперся на трость, устремив взгляд на ковер, и я увидела, как ему стыдно. Как его побила жизнь. – Я не хочу, чтобы все это было зря. Твой дедушка и… пятьдесят, шестьдесят лет тяжелого труда – все коту под хвост.
– А-а. Ясно.
Меня загнали в угол. И встречных предложений у меня не было.
– Авалон тоже заберут. Продадут.
– Продадут?
– Он заложен на корню.
– А-а.
– Потребуется много чего. Решимость. Мужество. Стиснуть зубы и так далее.
Я молчала.
– Но, разумеется, решение целиком зависит от тебя, – сказал отец.
Я молчала.
– Я не хочу, чтобы ты делала то, что тебе совсем не по душе, – продолжал он, здоровым глазом глядя мимо меня и слегка нахмурившись, словно увидел нечто очень важное; позади меня была только стена.
Я молчала.
– Хорошо. Значит, договорились. – Похоже, он успокоился. – Он очень разумный, этот Гриффен. Я не сомневаюсь, что в душе он хороший человек.
– Конечно, – сказала я. – Уверена, он очень хороший.
– Ты будешь в надежных руках. И Лора, конечно.
– Конечно, – пробормотала я. – И Лора.
– Тогда выше голову.
Виню ли я отца? Нет. Больше нет. Сейчас-то все прозрачно, но он делал то, что считал – тогда все считали – разумным. Он просто не знал ничего лучше.
Ричард присоединился к нам, словно по команде; мужчины обменялись рукопожатием. Ричард слегка пожал руку мне. А потом локоть. Так в те времена мужчины управляли женщинами – держа за локоть, и вот меня за локоть отвели в Имперский зал. Ричард сказал, что ему хотелось пригласить нас в более праздничное и светлое кафе «Венеция», но, к сожалению, там уже все забито.
Теперь это странно, но тогда отель «Ройял-Йорк» был самым высоким зданием в Торонто, а Имперский зал – самым большим рестораном. Ричард любил все большое. Ряды громадных квадратных колонн; на мозаичном потолке – люстры, на каждой болтается кисточка – застывшая роскошь. Какая-то кожаная, громоздкая, пузатая – почему-то с прожилками.
Полдень, неуютный зимний день, из тех, которые ярче, чем полагается. Солнечный свет проникал меж тяжелых портьер – кажется, темно-бордовых и, конечно, бархатных. Помимо обычных ресторанных запахов – мармита и остывшей рыбы – пахло раскаленным металлом и тлеющей тканью. Ричард заказал столик в сумрачному углу, подальше от резкого света. В вазочке стояла алая роза. Я смотрела на Ричарда с любопытством: как он себя поведет? Возьмет меня за руку, сожмет ее, будет запинаться, заикаться? Сомневаюсь.
Не то чтобы он был мне неприятен. Он не был приятен. Я не знала, что думать о Ричарде, потому что никогда о нем не думала, хотя время от времени обращала внимание на элегантность его костюмов. Иногда он бывал напыщен, но, во всяком случае, не урод – совсем не урод. Словом, вполне приемлемый жених. Слегка закружилась голова. Я по-прежнему не знала, что делать.
Подошел официант. Ричард сделал заказ. Глянул на часы. И заговорил. Я почти ничего не услышала. Он улыбнулся. Вынул черную бархатную коробочку, открыл. Внутри сверкнул осколок света.
Ту ночь я провела, сжавшись в дрожащий комочек на просторной кровати в отеле. Ноги заледенели, я поджала коленки, съехала с подушки; предо мною безгранично раскинулось арктическое пространство белоснежного постельного белья. Я знала, что мне никогда его не пересечь, не вернуться на тропу, не выйти снова к теплу. Я знала, что утратила направление; знала, что заблудилась. Через много лет меня найдет группа отважных исследователей – я буду лежать, вытянув руку, точно хватаясь за соломинку, черты лица стерты, пальцы обглоданы волками.
Это было ужасно, но не имело отношения собственно к Ричарду. Казалось, будто с отеля сорвали сверкающий купол и я открыта взору враждебного существа, что прячется где-то над темной блестящей пеленой небесной пустоты. Это Бог смотрит вниз бесстрастным и ироничным глазом-прожектором. Наблюдает за мной, наблюдает, как мне трудно, наблюдает, как мне не удается в него поверить. В комнате нет пола, я повисла в воздухе, вот-вот рухну. И буду падать бесконечно – бесконечно вниз.
Но в молодости подобная безысходность редко переживает восход.
