Лучшие истории любви XX века полностью

Павлова и Вацлав Нижинский балете «Павильон Армиды».

В октябре 1932 года поэтесса Марина Цветаева поспорила с литературоведом Марком Слонимом о значении поэзии и танца для культуры вообще… Цветаеву до глубины души оскорбила сама возможность подобного сопоставления, и она возмущенно писала своей подруге Анне Тесковой: «Он танец ставит на одну высоту со словом ! <…> На что я ему ответила, что можно любить балет больше Священного Писания, но оправдать этого (уровнять их) – нельзя. Всякий поэт хочет (удачно или неудачно) сказать свою душу, а из танцоров – один на миллион. Танцор хочет сказать свое тело: силу, легкость, грацию. Это через него и хочет сказаться. Апогей тела, и в лучшем случае первобытный закон земного тяготения: но – силой ног (таких-то мускулов) лечу, не силой духа». Спустя несколько недель при новой встрече Цветаева пожелала продолжить спор – с новыми, тщательно продуманными аргументами. Но Слоним ответил ей, что в прошлый раз, сравнивая танец с поэзией, он вспоминал умершую полтора года назад Анну Павлову. И Цветаева вынуждена была согласиться: действительно – танец Павловой сопоставим с поэзией, потому что «Павлова сумела поднять живой танец на высоту, куда обычно воспаряет только дух».

Виктор Дандре сопровождал Анну всюду. Он стал практически ее тенью. Незаметной тенью. Даже на фотографиях в газетах не появлялся. Он полностью растворился в своей любви к ней. Но Анна тоже без него не могла существовать. Даже заснуть не могла, если Виктор еще не лежал рядом. Поэтому ему приходилось рано ложиться – вместе с ней.

Только он мог успокоить Анну, когда с ней делались истерики от усталости. Когда у нее начинались судороги в ногах и она кричала от боли, Виктор справлялся ловчее любого врача. Он умел делать расслабляющий массаж. Умел заранее почувствовать, что у Анны скоро будет мигрень и ей надо отдохнуть. Умел защитить ее от журналистов, когда она чувствовала себя слишком усталой для интервью… И отступить в привычную для него тень, когда Анне хотелось блистать.

Ходили слухи, будто они тайно обвенчались в Париже еще в 1911 году. И будто бы Анна сказала Виктору: «Если ты когда-нибудь осмелишься сказать, что мы повенчаны, – между нами все кончено. Я под поезд брошусь. Понимаешь: я теперь Павлова!» Теперь мне плевать на какую-то мадам Дандре! Пусть все думают, что ты просто так «при мне»…»

Это цитируют многие авторы, пишущие о Павловой, и это нельзя обойти вниманием… Но уж очень не похожи это плебейское высказывание на слова строгой, серьезной, одержимой работой Анны Павловой, которая всегда старалась выглядеть аристократкой и говорить как аристократка.