Именно так называли западных иноземцев на многих славянских языках. Понятно почему: этот человек вроде бы внешне похож на меня, а мычит и бормочет что-то непонятное. Как наши немые. Значит, он больной.
А я – здоровый. Я – точка отсчета, истина, окончательный суд.
Мой четырехлетний внук посмотрел по телевизору информационную программу и пришел ко мне.
– Ну, что? – спросил я. – Какие новости?
– Новости просто отвратительные…
Я засмеялся, услышав в голосе внука интонацию его отца.
– И что будем делать? – спросил я.
Внук вздохнул и ответил:
– Будем рисовать!..
Тот, кем я был тогда, в январе пятьдесят третьего года, был голоден и счастлив. Счастлив своей фанатической верой в то, что писали газеты и о чем вещало радио.
Я и в «вейсманистов-морганистов» поверил с ходу. Хотя знания мои по этой проблеме не превышали уровня карикатур в журнале «Крокодил».
Но то, что «вейсманисты-морганисты» отвратительны, было понятно каждому. Сами посудите: наш советский народ нуждается в хлебе, мясе, молоке, а ЭТИ – ученые! академики! – каких-то мух в пробирке выращивают! Не смешно ли?!
Поверил я и во врачей-отравителей». Ну, как же – они даже Горького отравили! Говорят, предложили перекрасить стены в его кабинете, а в краску намешали отравы. Вот он эту отраву вдыхал, вдыхал и – конец… Так что «врачи-убийцы» были для меня вполне реальным фактом… (Господи, да как же я мог думать такое?! Ведь у меня родная мать всю свою жизнь работала врачом!)
Однако, думал именно так.
Даже, помню, большое стихотворение написал про «убийц в белых халатах».
Там, ближе к финалу, я заявил о том, что «есть на Дзержинке здание, в котором люди не дремлют…» А дальше сообщалось: «В котором знают хорошо, где черное, где белое. В просторный кабинет вошел Лаврентий Палыч Берия…»
Получалось: «наши» победили.
Такие вот дела…
Мне всегда будет стыдно за эти строки. До конца моих дней стыдно. И всегда будет страшно за себя – такого, каким я был…
Тот, кем я был тогда, смотрит на меня из января пятьдесят третьего горда. Смотрит, убежденный в своей правоте, радующийся своей молодости и своему счастью.
Он даже не догадывается, что это – счастье
О, как мне хочется сегодня, сейчас скатиться по этой пологой лестнице прожитых дней туда – в пятьдесят третий и подбежать к самому себе, тогдашнему. Как мне хочется заглянуть ему в глаза, схватить «за грудки» и закричать: «Опомнись, дурак! Что ты делаешь?! Да оглянись вокруг, оглянись и подумай – что, в действительности происходит в стране!..»
Потом бы я, конечно заговорил спокойно. Потом бы я начал рассказывать ему о том, что знаю сам. Знаю сегодня. В восемьдесят девятом.
Я бы рассказал ему о двадцать девятом годе, о тридцать третьем и тридцать седьмом.
Рассказал бы правду о коллективизации, превратившей крестьян в рабов, и о
Рассказал бы о Чаянове и Вавилове. Бухарине и Рютине. Тухачевском и Уборевиче. Рассказал бы о титанической и страшной борьбе Сталина за власть.
Рассказал бы о миллионах сломленных, раздавленных, выстоявших и загубленных людях.
Рассказал бы о судьбе Мандельштама и Замятина. Бабеля и Веселого. Мейерхольда и Михоэлса. Корнилова и Васильева.
Рассказал бы о целых народах, выгнанных из родных мест и фактически уничтоженных.
О еще не вернувшихся из лагеря Ярославе Смелякове и Домбровском.
Я бы рассказал ему правду о Берии. И о том, что через три месяца умрет Сталин. А через три года будет Двадцатый съезд, где на закрытом заседании Хрущев прочтет свой знаменитый доклад…
Поверьте, я бы наверняка нашел слова, я привел бы самые неопровержимые, самые убедительные факты…
Ну и что было бы дальше?
Боюсь, что этот бдительный спортивный парень отнесся бы ко мне….
Да и потом, «не знать», то есть «не верить провокационным слухам», было тогдашней
К сожалению, не знали мы в то время и фразы Джордано Бруно, сказанной, правда, по другому поводу: «Невежество – лучшая в мире наука. Она дается легко и не печалит душу…»
Так что жили мы нормально. Не замечая несвободы, каждый «отбывал свой срок»…
И все-таки, я не могу и не умею глядеть на эти годы свысока.
Потому что все они – рядом, близко.
Не только в памяти, но и вот здесь – в сердце…
Мы уже давным-давно перестали быть просто людьми. Мы стали продуктами. Продуктами своего времени. Теперь лишь в этом качестве и воспринимаемся. Что ж, почти все правильно. Именно так оно и есть. Хотя картина получается фантасмагорическая: вереница складов, холодильников, морозильников и на каждом надпись: «Продукты». С уточнениями: «Продукты 30-х годов», «Продукты 40-х…» «50-х», «60-х»…
