Полвека спустя Селден проявил куда меньше осторожности, как, впрочем, и гуманизма: «Закон против ведьм не доказывает, что они действительно существуют; но он карает злобу тех, кто прибегает к колдовству, чтобы нанести вред своим ближним. Если человек верит, что он может наслать на кого-то порчу, трижды повернув свою шляпу и выкрикнув магическое слово „базз!“, хотя на самом деле это, конечно, полная чушь, тем не менее он заслуживает смертной казни, как то предписывают государственные законы, ибо в его смехотворных действиях содержится злой умысел». Селдон был слишком большим скептиком, чтобы возводить фантазии в ранг догмата, но в то же время, будучи юристом, он считал, что человека можно сжечь заживо, если этот человек сам считает себя колдуном. Монтень тоже был человеком закона, однако его рассудок отказывался слепо повиноваться юридическим постановлениям. Когда Монтень думал о ведьмах, прежде всего ему в голову приходил не злой умысел, а болезнь рассудка, причем, возможно, вполне излечимая. «По совести говоря, — писал он, — я бы предпочел лечить их не цикутой, а чемерицей (так называлось лекарственное средство, при помощи которого тогдашние врачи лечили меланхолию и безумие)».
Впервые критика теории дьявольского наущения и охоты на ведьм прозвучала из уст немецкого врача Иоганна Вайера в 1563 году и кентского помещика Реджинальда Скота, опубликовавшего трактат «Открытие колдовства» (1584). Гиффорд и Харснет относились к современным суевериям с таким же скептицизмом, однако не осмеливались оспаривать содержавшиеся в Библии сведения об одержимости, магии и союзе с дьяволом.
Но на всякого скептика находилось достаточное количество тех, кто искренне верил в колдовство. Самый достопочтенный из них — несравненный Жан Боден, который, по его собственным словам, написал книгу «Демономания колдунов» еще и для того, чтобы «дать достойный ответ сочинителям книжек, находящим оправдания для колдунов, ибо это сам Дьявол наущает сих авторов писать подобные творения». С точки зрения Бодена, скептики заслуживают костра не в меньшей степени, чем колдуны, которых они пытаются защитить и оправдать.
Король Яков I тоже написал свою «Демонологию», придерживаясь примерно той же позиции. Он пишет, что разумник Вайер защищает колдунов и своим сочинением «выказывает, что и сам принадлежит к этому сословию». Прославленные современники короля Якова — сэр Уолтер Рэйли и сэр Френсис Бэкон тоже были на стороне искренне верующих. На протяжении семнадцатого века в поддержку охоты на ведьм выступали многие из просвещенных англичан: философы вроде Генри Мора и Кадворта, ученые врачи вроде сэра Томаса Брауна и Глэнвила, видные юристы вроде сэра Мэтью Хейла и сэра Джорджа Макензи.
Во Франции семнадцатого столетия все теологи признавали существование колдунов, однако отнюдь не все духовенство было увлечено охотой на ведьм. Были и такие священники, которым казалось, что это занятие не только отвратительно, но еще и наносит вред общественному спокойствию и заведенному порядку. Такие клирики осуждали своих фанатичных коллег и всеми мерами старались сдерживать их пыл. Похожая ситуация сложилась и среди юристов. Были среди них такие, кто с удовольствием отправлял на костер женщину, которая «намеренно помочилась в земляную дыру, дабы породить ураган, который стер с лица земли ее деревню» (это аутодафе состоялось в 1610 году в Доле). Но были и другие, умеренные, кто, веря в существование ведьм, не желал принимать участие в судебных процессах над ними. Однако при абсолютной монархии последнее слово всегда остается за королем. Людовика XIII проблемы дьявола занимали очень живо, однако сын и наследник этого монарха повел себя иначе. В 1672 году Людовик XIV отменил смертные приговоры, вынесенные руанским парламентом ведьмам и колдунам. Виновные отделались ссылкой. Парламент заявил протест, используя теологическую и юридическую документацию, но на короля эти доводы не подействовали. Его величеству было угодно, чтобы ведьм более не жгли, и этого оказалось вполне достаточно.
Разбираясь в нашем луденском деле, нужно проводить четкую границу между двумя аспектами обвинения: с одной стороны, одержимость монахинь и, с другой стороны — причина этой одержимости, то есть колдовство Урбена Грандье. Речь пока будет идти главным образом о вине приходского священника, а к проблеме одержимости мы обратимся позднее.
