— Ох! — вздрагивает Кудояров и, забыв, что в одной руке уже держит горящую папироску, закуривает вторую; теперь в его руках торчат две дымящие папиросы, — И какой дьявол толкнул меня под ребро?.. И всё ты! Пристал
— Не глухой, слышу! — отмахнулся Буянов. — Я и сам тоже так решил: шабаш, будет! Теперь меня никакие улыбочки, никакие прищуренные глазки не заманят… Лишь бы не пропечатали. Иначе позору не оберёшься.
— Ай-яй-яй! — качает головой Кудояров и, вытянув шею, прислушивается, что делается на заседании.
Его примеру следует и Буянов: он встаёт и на цыпочках подходит к двери. Из отрывочных разговоров они поняли, что там, на заседании, шла «проработка» калькулятора Хлебникова за плохую организацию «Недели сада».
— …Я считаю, — чеканил за дверью председатель месткома Махотин, — что товарищ Хлебников не оправдал оказанного ему доверия, не озеленил на сто процентов наш двор! Ссылки на отсутствие посадочного материала не могут избавить товарища Хлебникова от ответственности перед общественностью. И я предлагаю вынести товарищу Хлебникову общественное порицание и написать о нём статью в стенную газету…
— Повезло Хлебникову, — с завистью сказал Буянов, — Стенгазетой отделался. Это же не наказание, а конфетка.
— Да, есть счастливчики, — согласился Кудояров. — Пи жена. ни родные, ни знакомые ничего знать не будут. А мы… Нет, я этого не перенесу! Со стыда сгорю… руки на себя наложу… либо сбегу… например, в Якутск… от греха подальше…
Открылась дверь, и из комнаты месткома вместе с клубами сизого дыма торопливо вышел калькулятор Хлебников. Следом на пороге показался сам председатель товарищ Махотин и, поманив пальцем Буянова и Кудоярова, коротко сказал:
— Прррошу!
Первым поднялся Буянов. Он подошёл к окну, распахнул его, а потом зажмурил глаза и в таком положении простоял несколько секунд, будто мысленно прощался с белым светом. Губы его дрожали, пальцы беспокойно ощупывали грудь.
Не лучше чувствовал себя и Кудояров. Он было тоже привстал со стула, но тут же снова плюхнулся на сиденье. А когда наконец поднялся, то весь его вид стал таким, будто ему предстояло нырнуть в прорубь: рот был широко открыт, правый глаз сам собой подмаргивал, левое плечо неестественно дрыгало. Кряхтя и охая, Кудояров ухватился за стенку.
— Ну, что ж, пойдём, — тихо сказал Буянов, пятясь назад. — Раз уж набедокурили… тут уж ничего не поделаешь… Пойдём!
— Сил моих нету, — скулил Кудояров. — Боюсь, кондрашка хватит… ноги не мои… поддержи…
Поддерживая друг друга и бормоча зароки вроде «И внукам закажу, чтоб не гуляли!», Кудояров и Буянов протиснулись в комнату, где заседал местком.
— Пожалуйста, друзья, присаживайтесь, располагайтесь, — учтиво сказал Махотин, сделав рукой жест в сторону двух незанятых стульев. — Вот мы тут решили поговорить с вами. Насчёт вашего поведения… Что ж вы опустили глаза? А? Значит, чует кошка, чьё мясо съела? Так, что ли, а?
Кудояров и Буянов молчали. Один из них рассматривал собственные ладони, а другой зачем-то теребил мочку уха.
— А ведь мы, признаться, считали вас более серьёзными товарищами, — продолжал Махотин, — возлагали на вас большие надежды. А вы до чего докатились?.. Эх, товарищи, товарищи!
— Да, товарищи, вы оказались не на высоте положения, — веско заявил заместитель директора Онищенко, — На работе вы люди как люди: со своими делами справляетесь, без уважительных причин не прогуливаете… и так и далее… А вот если вывернуть ваши души да посмотреть на них с другой стороны, так тут всё совсем наоборот получается: вы уже не похожи на людей… и так и далее…
Украшая свою речь любимым «и так и далее», Онищенко со всей убедительностью доказал, что Кудояров и Буянов своим неблаговидным поведением нанесли вред не только себе, а и всему обществу, которое не простит им такого легкомыслия.
— Ну, а как, товарищи Кудояров и Буянов, вы сами оцениваете свой поступок? — тоном судьи, предоставляющим последнее слово обвиняемым, спросил Махотин, — Только, пожалуйста, без оправданий, а прямо, по-честному.
Наступило минутное молчание, во время которого члены месткома слышали только покряхтывание Кудоярова да какие-то странные причмокивания Буянова.
— Что ж тут говорить, — словно выдавливая из себя слова, ответил Буянов. — Конечно… нехорошо… виноват…
— И я признаюсь… на старости лет… бес в ребро… — хрипел Кудояров, боясь оторвать взгляд от мысков собственных ботинок, — Больше никогда не пойду туда!
— И я тоже, — заверил Буянов, — Ноги моей больше там не будет.
Услышав такие заверения, председатель месткома Махотин потёр свой лоб, пошептался с заместителем директора Онищенко, а потом стал поочерёдно смотреть то на Кудоярова, то на Буянова.
