«Лукавый взгляд с любовью» — это дополнение к портрету моей героини, самокритично изложенному ею в книгах воспоминаний из цикла «Когда былого мало». Помещенные здесь статьи и газетные заметки, а по сути рассказы друзей о Любови Борисовне Овсянниковой и окружающем ее мире, дали мне повод присоединиться к ним и добавить в общий хор свои комментарии.
Гах Юрий Семенович
© Гах Ю.С., автор, составитель и переводчик с украинского, 2016
Наступило 1 сентября 1965 года, когда я переступил порог университета в качестве студента-первокурсника механико-математического факультета Днепропетровского государственного университета имени 300-летия воссоединения Украины с Россией. Мне едва исполнилось 18 лет, и я совершенно не подозревал, что совершаю последние шаги навстречу событию, сравнимому по значению и последствиям с появлением на свет. Еще несколько мгновений и прекратится разлука, длящаяся весь мой век, сопровождающая меня от рождения до этого шага за порог аудитории. Вот сейчас все случится и больше никогда не будет по-прежнему. Как я жил все эти годы и как выжил без этой судьбы? Странно, прошло свыше половины столетия, а все помнится, будто происходило вчера.
Аудитория, в которую я вошел, была маленькой, потому что занятия начинались семинаром, кажется, по истории КПСС. Прямо напротив входа располагались четыре окна, открывающие вид на запад. А за ними был внутренний двор университета, ограниченный корпусами мехмата, физического и физико-технического факультетов. Наш — был новым, только что сданным в эксплуатацию, еще пахнущий известью, побелкой и красками. Справа от входа стоял стол преподавателя, за ним — доска. Протянувшись вдоль окон в три ряда, ждали нас парты. Опять же — новые и сверкающие.
Худенькая стройная девочка с природными кудрями на стриженных темных волосах вполоборота стояла у окна и отрешенно смотрела туда, с удивительной естественностью ни на кого не обращая внимания, будто так и надо было. Пожалуй, только этот фрагмент происходящего вмещал в себя смысл и был наполнен настоящей жизнью. Остальное, что обреталось вокруг — ее ровесники, разъединенные не наступившим еще знакомством, предметы учебного предназначения, девчоночьи ужимки и нервная бойкость парней, даже наступившая осень, — служило скучным и безликим, как размазанное мгновение, антуражем. На ней была бело-синяя в полоску блузка из вискозного трикотажа и бежевый сарафан легкой шерсти, явно не массового производства. Весь ее вид — неброский и обыкновенный — тем не менее чем-то привлекал внимание, был окутан беспокойно клубящимся флером, словно таилось в ней еще что-то огромное, не вмещающееся в это стояние.
Кажется, я промедлил, и она сразу же среагировала — повернулась и посмотрела на меня взглядом лесов, полей и летних просторов. Это было неожиданно — такие темные волосы и при этом светлая матовая кожа лица и ясные зеленые глаза. От этого я почувствовал непонятную тревогу и какое-то мгновение стоял, словно не понимал, что должен делать.
Между тем, события развивались. Появился представитель деканата с журналом посещаемости и успеваемости, начал делать перекличку, из которой я узнал имя стоящей у окна девочки — Люба Николенко.
Одна из всех в нашей группе, как березка в чистом поле, она была выпускницей сельской школы, к тому же — украинской, и это-то накладывало на нее печать иной культуры, окутывало ореолом загадочной романтической нездешности. Видимо, ей было среди нас, горожан, очень одиноко и тесно. Именно тоска по ветрам и открытым горизонтам, глубокое разочарование грохотом и многолюдностью, неудовлетворенность безудержной говорливостью и чужеродностью обстановки струились от нее, проникали в душу и бередили щемящей болью. Вблизи нее, задумчивой и молчаливой, обитала затаенная сила, чувствовалось дыхание грозных стихий, слышались взрывы сверхновых звезд — все, что она открывала тут для себя нового, немедленно транслировалось в пространство, заполоняло его ошеломлением, делало непустым и вовлекало в свое неистовое бурление.
