«Молодец, все сдал на «отлично», — подумал Павел Пантелеймонович. — А что он пишет в дипломной? Энергия всхожести и прорастания… Тема интересная, пусть трудится. Что еще? А, вот просьба: «Скоро нас будут распределять на работу. На кафедре селекции нам говорят и направляют нас на то, чтобы мы сами выбирали себе места. Некоторые из нас уже определили свое место, получили вызов на работу. Встал и передо мной такой вопрос. Я хотел бы посоветоваться с Вами, каким путем идти мне дальше в жизнь. Безусловно, меня интересует генетика и селекция. Распределение у нас будет в феврале месяце, а выпуск в июне. Нет ли возможностей устроиться у Вас? Прошу Вас, Павел Пантелеймонович, помочь мне в этом вопросе!» О чем речь? Надо немедленно посылать запрос — этот парень будет работать с ним.
В середине апреля Павел Пантелеймонович распечатал письмо от Пучкова и увидел там заявление с просьбой принять его на работу. Значит, комиссия удовлетворила вызов, который он посылал в Тимирязевскую академию. Хорошо, пусть теперь заканчивает оформление диплома: близится день, защитится. Как он назвал тему? Да, «Влияние сроков и способов уборки озимой пшеницы на урожай и качество зерна». Не зря, значит, прошли беседы во время практики здесь, в Краснодаре, с практикантом, не пропали даром, как без толку оброненное зерно на дороге. Пусть приезжает.
Набежали горячие дни, и присуждение Ленинской премии за выдающийся вклад в развитие советской селекции застало академика в нескончаемых трудах. Сделано немало, но сколько планов впереди. Вот-вот можно будет говорить о новых сортах, отзывчивых на орошение и повышенные дозы минеральных удобрений. Но пока все это только на подходе…
По дороге с Сенного базара, проходя по улице Октябрьской в направлении улицы имени Горького, Павел Пантелеймонович непременно оглядывал здание бывшей церкви — памятника жертвам холерной эпидемии, выложенное из красного, теперь уже почерневшего кирпича. Тысячи жизней унесла в те годы страшная азиатская гостья.
Опустели тогда наполовину кубанские станицы. Еще мальчиком он знал всю эту историю по страшным рассказам дедушки Тимофея, да и отец не раз говорил ему об этом…
В то время в Ивановской атаманствовал Савченко. Убыль холерных по станице достигла такой угрожающей цифры, что областное начальство вынуждено было направить туда комиссию с целью выяснить на месте причину столь высокой смертности.
А дело доходило до того, что погребали по нескольку человек в одной могиле. Холерные содержались в некоем подобии больницы. Рядом с больными на полу лежали умирающие, и никому не было до них дела. Молодому казаку, приставленному к ним, было страшно входить в эту комнату — боялся сам заразиться. Ежедневно на кладбище, в той стороне, где закапывали сапных лошадей, хоронили, едва успевая отпевать, по нескольку десятков жителей.
Не помогали никакие меры предосторожности — ни присыпание свежих могил известкой, ни обязательное кипячение воды перед употреблением. Беда была еще в том, что жители, боясь пуще холеры «больницы», подолгу не сообщали о заболевших родственниках. День ото дня постепенно все большее число заражалось в тесных хатах…
Вот почему всякий раз, идя на Сенной рынок или же возвращаясь с него по Октябрьской улице, он при взгляде на старое и заброшенное здание вспоминал Ивановскую и всю эту печальную историю…
А придя домой, получил очередное письмо от мачехи. «Посылаю я вам привет, Павлуша и Полина, и желаю я вам самых лучших благ. Деньги я получила 17 апреля», — ну и все прочее о себе сообщала Прасковья Емельяновна. Совсем она стала плоха. Да и годы-то, годы какие — за девятый десяток перевалило…
Через год (а шел уже 1959-й) П. П. Лукьяненко получил еще одно письмо из Ивановской от мачехи — на этот раз последнее:
«Добрый день, Павлуша, Полина и Оличка, — писала она. — Передаю я вам свой низкий сердечный поклон. Получила я деньги 14 марта, за которые очень благодарна, не забывай, Павлуша…
Как ваше здоровье, а мое здоровье неважное. Ножечки мои никак ничем не збавлю. Не знаю, что делать с ними.
До свидания. Целую крепко. Мать Лукьяненко».
С этим грустным письмом он уловил себя на том, что все чаще стали являться ему такие дальние теперь годы и ранняя, еще того времени, когда, кроме домотканой рубахи, он ничего и не знал, жизнь, вернее, крошечные лоскутки той заревой поры, что отшумела, отпела и успокоилась навеки. Что ж, отлетели и теперь никому не надобны ее заботы, и остались всего лишь поминки по ней, светлые и грустные, как все далекое, отболевшее.
В трудах на делянках, встречах, на симпозиумах и конференциях, поездках по колхозам и совхозам, казалось, похожие один на один бежали дни, из них складывались месяцы, годы.
В середине декабря 1962 года Павел Пантелеймонович получил письмо из Болгарии от своего ученика, агронома Георгия Петрова.
