Небо светлое, но будто потухшее, слепое. В перелесках, где березки подбираются к самой обочине, от них не падают на дорогу тени. И все вокруг без теней — призрачное, зыбкое. Прохладно. Уши привыкают к шуму моря, и кажется, что очень тихо. Только в порту на другой стороне бухты отсыревшими гудками говорят пароходы.
К осени ночи опять потемнели.
В конце сентября, когда в очередной раз Кате надо было идти звонить, над морем очень долго горел закат. Сумерки тоже очень долго не пускали темноту на небо, и позднее, чем всегда, первая звезда зажглась в разрыве между вдруг набежавших туч.
Ольга Агеевна убрала с крыши треску и пикшу, которые валялись там под хилыми лучами осеннего солнца.
— Шквал налетит. Большой сильно, — сказала она.
Катя долго сидела у окна, смотрела, как все выше и выше поднимаются брызги над камнями мола, как закипают беляки на волнах.
Гремел прибой. Шумели в леске березы. И жутко было думать, что где-то в море есть сейчас люди.
Дрожали стекла в окнах, и звонко били в них занесенные ветром отдельные брызги.
Катя завела будильник, поставила его на полночь и прилегла, закуталась с головой в одеяло.
«Уехать бы отсюда. Уехать, — думала она. — Все деревца молодые поломает ветер. Сева пишет все реже и реже. По телефону в последний раз сказали, что его нет — уехал в командировку. Как еще просить человека? Что делать?»
Катя вскочила, стукнула в дверь к хозяйке. Знала — не спит, ведь ее муж где-то в этом злом море.
Ольга Агеевна, и правда, не спала, хотя и лежала. В комнате ее было темно. Пахло сырыми, недавно помытыми полами, привявшим листом от веника.
— Ну, иди, иди ко мне, жиличка, — сказала Ольга Агеевна.
Катя присела к ней на кровать, поджала ноги.
— Да ты под одеяло лезь, чего там, девка. Страшно тебе, что ли?
— Страшно, — ответила Катя и скинула на пол тапки.
— Стихнет к полуночи. И море, должно, скоро залосеет.
Ноги у Кати были холодные, и Ольга Агеевна усмехнулась, когда они коснулись ее.
У мола то грохотали, то всхлипывали волны.
— Как ваш-то там сейчас? — шепнула Катя. — И мне на улицу идти нужно будет...
— Да там, где они сейчас, может, и не штормит вовсе, — вздохнула Ольга Агеевна. — Не то страшно, Катюша. Души у них смелые, корабли хорошие — выдюжат, а... — Она смолкла, не договорив.
— Вы хорошая, тетя Оля. Спасибо вам за все... Вам и самой... Я ведь все знаю... — Катя нашла руку хозяйки, погладила ее.
Ольга Агеевна долго молчала.
— Чего ты знаешь, девка? — наконец спросила она. — Ничего ты еще не знаешь. Вот — пощупай. — Ольга Агеевна повернулась на спину, прижала Катину руку к животу. — Чуешь?
Катя лежала тихо, боялась вздохнуть.
— Чего молчишь, Катюша? — спросила хозяйка.
— Отчего ж вы такая... будто горем каким-то убитая? — растерянно пробормотала Катя и села. Ольга Агеевна тоже приподнялась на локте. В широком разрезе цветной рубахи забелело ее плечо.
Волны грохотали все сильнее. Занавески на окнах колебались. Ветер пробивался в щели и тревожил их.
— Это счастье, — сказала Ольга Агеевна и тронула Катины волосы. Легкий волос — легкую долю просит. У тебя вот легкий, а мой — вона. — Она легла и закинула руку за голову. — Десять лет я этого счастья ждала. И Ваня ждал. Все сына просил у меня. А последние годы и ждать перестал. Придет с моря хмурый. Без ласки, будто силком берет. А что я? И к врачам ходила. Все, говорят, у тебя в порядке... Только вот в эту Ванину побывку и случилось. Да боюсь — поздно. Дунька Трифонова у них на судне, буфетчицей пошла. — Ольга Агеевна дернулась всем телом и задышала часто. — Ненавижу я ее, ненавижу паскуду...
— Успокойтесь, успокойтесь, — повторяла Катя. Страшно ей было, как напрягается и вздрагивает большая грудь Ольги Агеевны.
— Каюта у тралмейстера отдельная, понимаешь, девонька, — выдохнула Ольга Агеевна и заплакала, зарыдала, комкая руками подушку. — Специально Дунька за ним в море пошла. Специально. Трудно мужику полгода без бабы быть, вот и...
Совсем осатанел ветер, носясь над морем. Налетел на домик, швырнул мокрым песком в окошки. Пахнуло в комнату влажным воздухом. Точно приблизилось — с новой силой загрохотало море.
Ольга Агеевна скинула одеяло, встала.
— Попью только, подожди.
Катя свернулась в клубок, прижалась лбом к коленкам.
«Когда же люди без горя жить научатся, — думала она, — когда? Вот женщина эта скромная, тихая, плачет, трясется вся...»
— Все восемь баллов верняком в море задувает, — громко сказала хозяйка, возвращаясь.
— Да что это за Дуня? — спросила Катя.
— Дунька-то? В бригаде моей раньше работала. Мужик ее в позапрошлом году с моря не пришел. Смыло его за Нордкапом где-то. С тех пор бесится баба. А я ей свои думки рассказывала, что Иван уйти грозится, потому что детей ему не рожаю. Думала, по сродству поймет. Вот и поняла... Да ты видала ее. Помнишь, ватник она мне заносила как-то?