Кроме того, Азимов полагал, что негеоцентрическая теория Вселенной привела бы к формированию менее антропоцентрического отношения к живому миру, а следовательно, помогла бы избежать экологического кризиса, который к тому времени его сильно волновал. Иными словами, в отсутствие Луны наука XX века могла бы зайти на несколько тысячелетий вперед, приблизив создание Галактической империи. С Луной мир 1970-х оказался на пороге экологического краха. Азимов назвал свое эссе «Трагедия Луны».
Эти мрачные мысли вряд ли имеют прочные основания. Историография, в которой наука моментально расцветает, если ее не подавлять, и философия, в которой астрономия беспрепятственно взывает к человеческому сердцу, чтобы внушить ему почтение к миру, не кажутся убедительными. Однако тот факт, что эти мысли пришли в голову одного из величайших американских научных фантастов, пока — во времена «Аполлонов» — он смотрел на заходящую Луну на утреннем нью-йоркском небосклоне, говорит об очевидно пессимистических настроениях. К тому же Азимов опускает один вопрос. Возможно, в отсутствие Луны на небе коперниковская революция наступила бы раньше, но стала ли бы она столь же основательной? Если бы Землю с самого начала астрономии считали лишь одной из множества планет, то как и зачем другие движущиеся вокруг Солнца искры вдруг стали бы мирами?
Обстоятельства столкновения, сформировавшего Луну, могут быть или не быть маловероятными, что может иметь или не иметь последствия для жизни в других местах. Однако, скорее всего, за первым столкновением последовал катастрофический ливень последующих. Это видно по поверхности Луны. Но насколько долгим и сильным был этот ливень?
Отделение астрогеологии, созданное Шумейкером в 1960-х, составило относительную хронологическую шкалу лунного ландшафта: коперниковский период следовал за эратосфенским, который следовал за имбрийским, и так далее. Но датировать периоды оказалось трудно. И снова ориентироваться приходилось на столкновения. На молодых поверхностях было в целом меньше кратеров, чем на старых. Имея модель частоты столкновений в наши дни и приблизительные оценки того, как эта частота могла меняться со временем, можно было, отталкиваясь от частоты появления кратеров, вычислить примерное время, в течение которого изрытая этими кратерами поверхность подвергалась бомбардировке. На этом основании в середине 1960-х годов Билл Хартманн установил, что лунным морям примерно 3,6 миллиарда лет. Когда базальтовые породы морей, привезенные на Землю на борту «Аполлонов», получили точную датировку в лаборатории, диапазон их возрастов оказался поразительно близок к оценкам Хартманна. Неудивительно, что породы, связанные со столкновениями, создавшими бассейны, в которых залегал базальт, были старше.
Никто, впрочем, не ожидал, что диапазон возрастов кратеров окажется таким узким: казалось, сформировавшие кратеры столкновения произошли друг за другом почти через полмиллиарда лет после формирования Земли и Луны. Возникла гипотеза о «поздней тяжелой бомбардировке», гласившая, что примерно через 500 миллионов лет после формирования Солнечной системы частота столкновений по какой-то причине резко возросла, хотя до этого долгое время снижалась. Когда в 1990-х годах появилась астробиология, этот феномен стал казаться любопытной связью между историей жизни и историей Солнечной системы.
Если бомбардировкой объясняется большая часть видимых повреждений на поверхности Луны, то Земля должна была пострадать еще сильнее: поскольку Земля крупнее Луны, а ее гравитация сильнее, при прочих равных камни будут чаще сталкиваться с ней, производя больше разрушений. На 30–40 ударов, приводящих к формированию кратеров на Луне, приходилось бы не менее 100 ударов по Земле. Самые крупные из них были бы сильнее любых лунных: они могли не только выжечь сушу, но и довести до кипения море, в результате чего вода всех океанов стала бы плотной атмосферой перегретого пара, а кора оказалась бы стерилизованной на километр или больше в глубину.
Самому раннему общепринятому свидетельству жизни на Земле 3,5 миллиарда лет. Но в ряде пород возрастом 3,8 миллиарда лет находятся веские химические указания на присутствие жизни. Если серия стерилизовавших планету столкновений произошла 3,9 миллиарда лет назад, то свидетельства возрастом 3,8 миллиарда лет позволяют предположить, что жизнь либо зародилась очень быстро, либо обладает удивительной устойчивостью. Астробиологам интересны оба варианта.
Если вы считаете, что на зарождение жизни ушла вся ранняя история Земли — фактически все 500 с лишним миллионов лет катархейского эона, — то жизнь кажется вам менее вероятной, чем если вы считаете, что ей хватило 100 миллионов лет, ведь вещи, на отладку которых уходит длительное время, кажутся, по сути, менее вероятными, чем вещи, которые получаются сразу. Высказывалось мнение, что если жизнь смогла зародиться всего за 100 миллионов лет, то планете не так уж сложно провернуть этот трюк.
