— Пусть приедет, я хотел бы ее видеть, Зоя.
Записав температуру, Зойка пошла и уже от двери еще раз понимающе улыбнулась.
«Вот оно как получается, — подумал Вадим, провожая ее взглядом. — Мой старый школьный товарищ Игорь Лебедь, который клялся, что женится на самой красивой девушке города, встречается с этой басистой молодой особой с круглыми детскими глазами... Смешно. Жена она ему или просто подруга? Почему бы им не пожениться — совместная работа ведь всегда сближает. И не надо разлучаться надолго. Впрочем, какое мне дело до них! Пусть себе...»
Вадиму опять стало холодно. Захотелось снять белую, как эмалированный таз, батарею и положить рядом с собой под одеяло. Что-то сломалось в нем, будто вынули какую-то важную деталь. Видно, взвалил на себя лишнее. Это случалось, конечно, и раньше. Сколько себя помнит, всегда он делал все вдвойне. Еще мальчишкой. Переплывут ребята речку дважды, а ему надо обязательно четырежды. Выжмут одной рукой кирпич двадцать раз, а ему требуется сорок, и не меньше. Вот и это воспоминание, совсем детское, а тоже в сущности перебор.
Летом это было. Светлана, старшая пионервожатая, рыжая, с конопатеньким, как сорочье яйцо, лицом поймала его в коридоре, заикаясь от волнения, сказала: «Вадик, ты только не волнуйся... хотелось бы тебе опять жить с папой и мамой?» Он выпачканными в земле руками (только что сажали деревца перед домом) схватил ее за рукав синего халата: «Правда? Поклянись! Где они?»
Через несколько дней в кабинете директорши он увидел их. Полная румяная женщина в шляпе кинулась со слезами, обняла: «Вадик! Сыночек...» — немолодой военный с кулечком конфет крутил ус и ласково улыбался. Мальчик недоверчиво вглядывался в лицо, в гимнастерку с единственной бронзовой медалью «За победу над Японией». «Как же так? — угрюмо вымолвил он. — Мой же папа воевал под Берлином... И погиб». Военный растерянно переглянулся с внезапно побледневшей и постаревшей женщиной и опустил глаза. Директорша густо покраснела. Долго уговаривали его взрослые пойти на воспитание к доброй тете и дяде капитану, но он отказался. Ложь ранила его и ожесточила.
Спустя два дня капитан и капитанша увезли из детдома на потрепанном виллисе пятилетнюю Алку, которая скорее испуганно, чем обрадованно смотрела, то на папу, то на маму и все твердила тоненько и односложно: «Вы меня больше не потеряете, да? Не потеряете, да?» А он, Вадим, стоял в палисаднике и, до боли сжимая руками граненые прутья ограды, угрюмо смотрел вслед.
Бесшумно открылась дверь, и в палату вошли Лебедь с Зойкой. В отлично отутюженном халате с красным резиновым фонендоскопом, небрежно засунутым в верхний кармашек, в высокой белой шапочке, из-под которой выбивались темные волосы, Лебедь выглядел очень элегантно.
— Ну, проснулся, Святогор? — Он опустился на край койки и привычно нащупал пульс, засекая время. Потом продолжал: — Богатырь ты спать, дружище. А я, признаться, не стал тревожить и даже добавил снотворного, чтобы дать тебе отоспаться. Знаю ведь, что значит тайга... Как самочувствие?
Лебедь чисто выбрит, свеж, предупредителен. И в детдоме он всегда выглядел чистеньким и прилежным, и его часто ставили в пример товарищам. Сейчас, как видно, пользуется в больнице авторитетом, «железно» лечит.
Вадим наблюдал за ним, как проверяет пульс, как ровным голосом диктует Зойке новые назначения. Когда та, дав ему подписать узенькие листки, ушла, Лебедь сразу заговорил о погоде, о вспыхнувшей в городе эпидемии вирусного гриппа, о бесчисленных звонках Дины, о последней премьере в театре музыкальной комедии.
— Ты, старик, мне зубы не заговаривай, — сказал Вадим, прерывая приятеля. — Давай выкладывай — что у меня и как?
Лебедь шутливо поморщился:
— Начинается. Именно из-за этого не лечу родных и близких. Ничего у тебя особенного нет — переутомление, невроз, ну и остаточные явления после пневмонии, которую ты перенес на ногах и, можно сказать, повалил на обе лопатки, в тайге. Это бывает.
— В таком случае, почему ты положил меня в покойницкой?
Лебедь расхохотался:
— Окстись, чудак! У нас это считается одной из лучших «персональных» палат. Секретарей обкома лечим. Ну, рассмешил.
— А почему ты назначил повторные анализы?
— Почему! Почему! — Лебедь начинал злиться, хотя на лице его по-прежнему держалась снисходительная улыбка. — Терпеть не могу шибко грамотных больных. Анализы уточняют диагностику. Не забывай, в какую эпоху живем.
— Я не с Маршалловых островов, — не унимался Вадим, пряча в отросшие усы улыбку и не спуская с приятеля глаз: ему было интересно наблюдать замешательство Лебедя, которого он с детства любил подразнить.
Тот, кажется, действительно начинал раздражаться.
— Ты, конечно, не с Маршалловых островов, а все-таки дикарь и даже подонок, — попытался пошутить он. — Словом, давай серьезно, хватит, старик, тебе разговаривать. В больнице вопросы задает врач.
Они закурили, пряча в кулаке сигареты и по-мальчишески, как некогда в школьной уборной, опасливо поглядывая на дверь. Лебедь чуть приоткрыл форточку.