— Неплохо вы тут устроились, Герш Яковлевич, — Вадим обвел взглядом комнату, меняя неприятную тему.
Элентух простодушно улыбнулся:
— Каждый устраивается как может. А нашему брату, обывателю, сам бог велел.
— При чем здесь обыватель, какой вздор!
— Один молодой редактор, по фамилии не то Подушкин, не то Матрешкин, сейчас уже не помню, которому я принес статью о злоупотреблениях одного руководящего товарища, так и сказал: «Вы обыватель, доктор Элентух». Ну что ж, обыватель, так обыватель. Только ко мне же пришел этот чванливый редактор, когда сердечко стало сдавать. А для москвича, мой молодой друг, дача — не роскошь, а самая неотложная необходимость. Ведь в Москве есть все, кроме одной вещи — воздуха.
«Да, — думал с грустью Вадим, возвращаясь поздно вечером к себе в палату, — постепенно решат все проблемы, в том числе и проблему микроклимата и проблему рака. Только меня уж не будет. Вырастет маленький бугорок земли... Фу, какая гадость! Опять принялся анализировать свою выдающуюся биографию? Неужели нет для тебя на свете ничего более интересного? Как же заставить себя быть более мужественным? Динка нужна. С ней бы все смог».
Да, Дины мучительно недоставало. Словно ожидая кого-то, Вадим систематически ходил встречать поезда, невольно искал ее в разношерстной толпе на перроне, ждал писем. Нет. Ни писем, ни ее самой не было. Тогда на Ленинских горах он просто хотел, чтобы она забыла. Чтобы сама от него отказалась и сберегла себя для настоящего, прочного человеческого счастья. И все-таки, наверно, это жестокость. В сущности, я оскорбил ее. И вообще все это фальшиво и мерзко: желать женщину и одновременно отталкивать, любить ее и постоянно мучить, терзаться искушением и бесконечно обуздывать себя. Ханжа и непротивленец! Именно ханжа!
Боже мой, как нужна Динка! Как она сказала тогда на Ленинских горах: «Человек все равно не вечен, и если нам осталось четыре дня — мы проживем их вместе...»
Струсил. Побоялся взять на себя ответственность. Может, позвонить? Поздно. Не ответит. Даже у самой преданной любви бывает предел, критическая точка, переступить которую нельзя. А я переступил. Этого не прощают. Куда теперь денешься? Ладно! Хоть тут напоследок не прячься от жизни. Ведь кругом такая тишина...
НОВОСТЬ: ПЕРВЫЕ УСПЕХИ В БОРЬБЕ С ЛУЧЕВЫМ ПОРАЖЕНИЕМ! — заголовок был напечатан малиновой краской и бросался в глаза.
Вадим придвинул к себе раскрытый на низком столике журнал и начал читать. Он увлекся, пропустил очередь, а когда поднял голову — одетые в белые чехлы кресла и диван были уже пусты. Высунув из кабинета голову, Элентух сам позвал его на прием.
И опять были обычные расспросы, выслушивания, выстукивания. И снова записи. За месяц Элентух вписал своими каракулями в историю болезни столько страниц, что картонная обложка стояла торчком.
— Читали, Герш Яковлевич? — спросил Вадим, показывая журнал.
Элентух нехотя оторвался от истории болезни, поверх очков скользнул глазами по заголовку статьи, молча кивнул. И, подписав заляпанной фиолетовыми чернилами старомодной канцелярской ручкой новую страницу, заговорил пренебрежительно:
— Теория, ах теория! Еще Гёте говорил: суха, мой друг, теория везде... Строят какие-то иллюзии, преждевременно бьют в колокола. А когда до дела доходит — все в кусты, один лечащий остается.
— Вы сами о югославских физиках рассказывали, — Вадим не мог скрыть разочарования.
— Мало ли что! — Элентух, вероятно, ворчал бы еще долго, но заметив, как судорожно зажал в руке журнал его пациент, проскрипел примирительно: — А впрочем, съездите, мой молодой друг, съездите. За трое-четверо суток обернетесь.
Вадим, кажется, и не заметил, как электричка домчала его до Курского вокзала, как очутился он в поезде метро, как потом вынесло вагон на Москву-реку. Только тут он опомнился и увидел, как после полумрака тоннеля предстала перед ним солнечная и сегодня особенно нарядная Москва.
Он ехал на Ленинские горы. Он просто повидает Дину и скажет ей, что все премудрости и ханжество — к черту! Она необходима ему. И сколько дано ему прожить — столько до самого последнего часа она будет ему необходима. А может быть, он еще и выживет? Появилась надежда.
Надежда! Как скоро она преобразила Вадима! Исчезла с его лица угрюмость и отрешенность, он перестал непроизвольно сутулиться, опять стал строен и легок на ходу, в глазах появился былой блеск. Вот оно что такое надежда!
Таким его и увидела, открыв на звонок дверь своей новой квартиры на Ленинских горах, Ильза Генриховна. Под стать современной квартире на ней был модный короткий полосатый халатик, волосы уложены лучшим мастером тщательно и со вкусом. Ведь в прическе умная женщина прежде всего учитывает свою индивидуальность.
— Как, лечение уже кончилось? — без особого восторга спросила она, здороваясь.
Вадим ответил, что в лечении перерыв на несколько дней, и ему необходимо срочно увидеть Дину.