«Аквариум» — портовый ресторан, открытый всем ветрам и рейсам, — сверкал стеклом и неоном. Он был насквозь прозрачен и действительно напоминал аквариум — залитый светом сплющенный шар, внутри которого легкие столики на тонких алюминиевых ножках, пустующая сейчас посередине зала эстрада с вызывающе красным роялем и красные, под рояль, поливиниловые квадратные часы с циферблатом без цифр. В воздухе носился смешанный запах вина, жареного лука и апельсинов. Ослепительно белые кружевные наколки официанток, напоминая старинные кокошники, только подчеркивали присущий всему аэропорту современный вид.
Одна из официанток бесшумно открывала минеральную воду и, наполняя бокал такой же молодой, как сама, посетительнице, глазами показала на сидящих рядом двух пожилых мужчин:
— Берите пример с ваших кавалеров, девушка. На самолет надо с полным желудком.
Девушка промолчала.
— А в самом деле, — подхватил один из мужчин — кряжистый, смуглолицый человек, — может быть, все-таки летим, Дина Яновна? Вылет из-за погоды задерживается. А? Долго ли собраться? Как думаете, Ян Зигмундович?
Дина отрицательно тряхнула стрижеными пепельными волосами и, поправив на шее тяжелые агатовые бусы, ответила небрежно:
— Папа, повтори, пожалуйста, Виктору Степановичу, почему мне нельзя лететь. Мое объяснение его не убедило.
Она отвернулась и сквозь незамерзающую овальную стену стала смотреть, как, слипаясь в хлопья, падают на стекло снежинки и тут же сверкающими струйками стекают вниз.
— Если имеешь маму в виду — не так уж она больна, — усмехнулся Ян Зигмундович. Его коротко остриженная голова и такая же бородка щедро осыпаны инеем, мочки ушей чуть поблекли и сморщились, но лицо еще крепкое, волевое; небольшие слегка выцветшие голубые глаза в сеточке морщин смотрят зорко, без усталости.
Он дожевал свой бифштекс, запил его глотком нарзана и твердо, как все латыши, выговаривая окончания слов, добавил уже серьезно:
— Пожалуй, Виктор Степанович прав, дочка. Поехали?
— Вы оба правы, убийственно правы, поэтому я остаюсь, — сказала Дина.
Мужчины переглянулись и, закуривая, заговорили вполголоса о предстоящих в Москве баталиях за ассигнования.
Еще утром стало известно о таинственном исчезновении Сырцова, но за весь этот день и вечер они ни разу не заговаривали о нем при Дине: она не переносила фальши, а правда была бы для нее чересчур жестокой. И уговаривая лететь, они просто хотели уберечь ее от возможного потрясения. Да, что-то стряслось. Виктор Степанович по своей линии тоже поднял на ноги весь район, по следам Сырцова, бросив все дела, прошел Аянка, два вертолета висели над тайгой, обшаривая каждый уголок в районе Маны. Но все пока было напрасно. Тайга ревниво хранила свою тайну.
— Надо в главке потребовать еще один вертолет, а то у нас получается тришкин кафтан, — Ян Зигмундович излишне старательным произношением незаметно для себя выдал волнение, и дочь зорко посмотрела на него.
— Ладно, ладно, коллега, поддержу, — откликнулся Виктор Степанович.
Они замолчали, думая каждый о своем. Усматривая в их молчании что-то зловещее, Дина негодовала и с нетерпением ждала, когда объявят посадку на самолет отца.
...Она готова к любым испытаниям — лишь бы не сидеть сложа руки. Она верила, что найдет его живого и невредимого, поможет ему. Она никогда больше не пустит его в тайгу. Пусть походят другие. За пять лет Вадим достаточно потопал и по тайге и по тундрам. Уговорю остаться в управлении и сама получу диплом и приеду. И пусть бригантина не поднимает пока парусов, пусть постоит в гавани.
Покрывая звон посуды и беспокойный ресторанный гул, репродуктор объявил о посадке на северный маршрут, заставив засуетиться многочисленную семью за соседним столиком, потом тот же голос четко сказал:
— Просим инженера Стырне Яна Зигмундовича подойти к столу справок в центральном вестибюле вокзала. Повторяю...
— Он! Он! — Дина вскочила. — Ты, папка, сиди, я сама! — и кинулась к дверям.
Дина вырвала из рук опешившего гардеробщика шубу и побежала через белую привокзальную площадь, мимо круглого газона с замерзшими бледными астрами, к ярко освещенному подъезду с колоннадой и вращающейся высокой массивной дверью.
Дина ворвалась в вестибюль и еще издали увидела его. Вадим стоял немного поодаль от стола справок, прислонившись плечом к толстой белой колонне, и, казалось, что-то очень внимательно рассматривал у себя на груди. На другом плече висел рюкзак. Девушка выпрямилась, глубоко вздохнула и метнулась к нему.
— Ты вернулся? Ты вернулся.
Он открыл запавшие глаза, слабо улыбнулся и, не меняя позы, одной рукой притянул ее к себе. Шубка соскользнула с плеч девушки, она этого не заметила. Вадим слегка оттолкнул ее от себя, чтобы лучше видеть, и негромко сказал:
— Ну, здравствуй!
Дина неумело ткнулась губами в его заросшую щеку и, бормоча бессвязные слова, потащила к выходу.
— Подожди, — сказал он. — Не надо разбрасываться шубами.