— Будут признаки, будет руда. Не заводись с пол-оборота, Зовэн.
Бабасьев закусил удила. Как все горячие натуры, он уже плохо соображал и не помнил ничего, кроме раздражения и обиды. Подскочив к Вадиму, он рванул из планшета исписанный тетрадный лист и молча, с вызовом протянул его начальнику.
— Или переходим всем отрядом в район оползней на кембрийские отложения, или я ухожу к Липатову. Об этом написано в рапорте.
Вадим повертел в руках бумажку и, не читая, спросил:
— Что ты конкретно предлагаешь, Бабасьев?
Повернув бумажку к костру и делая вид, что читает, Вадим напряженно думал. Он и сам знал, что кембрийские отложения в районе оползней предпочтительнее, но кто позволит изменить им маршрут произвольно?
— Прекрати бузить, старик! — спокойно сказал Вадим. — Забирай свое заявление и валяй спать. Утро вечера мудренее.
— Я бузотер! Слышали, ребята? — с белыми от гнева глазами выкрикнул Бабасьев.
— Не имеешь права обзывать человека, — пробасил Байгильдин, пожилой неразговорчивый татарин, выполнявший в отряде обязанности ездового.
— Бабасьев прав: надо уматывать отсюда. Баста! — послышались голоса. — Из пустого переливать в порожнее хватит. Пусть найдут других.
Держа в руках кружку со сладким остывшим чаем, Вадим спросил негромко:
— Это как — бунт называется? — Стал слышен хруп пасущихся неподалеку лошадей и гудение медленно разгорающейся березовой нодьи. — Как вам не стыдно, ребята? — продолжал он все так же сдержанно. — Я понимаю Байгильдина: ему снятся премиальные, ведь у него большая семья. А мы-то ведь — комсомольцы! Где в самом деле дисциплина? За такое на фронте не миловали. У нас тот же фронт — и мы разведчики.
— Нельзя ли без пропаганды?
— Мы не можем оставлять за спиной белые пятна. Это — закон геологов, вы это знаете. Закончим маршрут — пойдем на кембрий.
Скомкав заявление, Бабасьев бросил его в костер и скрылся в общей брезентовой палатке. Разбрелись по табору и остальные.
Долго в тот вечер не мог уснуть Вадим. Ему казалось, что он непременно найдет то, что ищет. И уже виделось, как высокой стометровой плотиной перехвачена Алитэйская горловина, как идут над лесом могучие высоковольтные линии, как оживает огромный дикий край. А порой опять слышались раздраженные голоса товарищей и еще какой-то ехидный голосок, где-то внутри него самого пискливо повторявший:
— Никаких фосфоритов здесь нет и не будет. Нет и не будет.
И снова он ворочался с боку на бок у остывающего костра, поднимался, ворошил без надобности угли, жадно раскуривал цигарку и, проклиная все на свете, ложился спать.
Еще один человек не спал. Лежа у самого полога палатки, Аянка слушал уханье ночного разбойника — филина, видел, как мучается у костра начальник отряда. Потом не вытерпел, тихонько подполз к нему и сказал:
— Ты погоди, Вадимка. Может, я подмогу тебе. Может быть, много белых и желтых камней найдем.
В Большой Пантач они пришли к полудню. Солнце отвесно падало сквозь негустую пирамидальную крону гигантских тополей, частоколом торчащих на крутых изломанных боках сопок. По дну распадка бежал ручей. Здесь все — и источенные временем серо-зеленые валуны, и белеющий средь бурелома горбоносый череп с огромными полуистлевшими рогами, и дуплистые, в три обхвата, осокори — все было угрюмо, дико, циклопично, как в фантастическом романе о мертвых мирах.
Но достаточно было беглого взгляда специалиста, чтобы увидеть редчайшее скопление обнажений — результат многовековой деятельности воды и ветра. На гребнях сопок можно было найти причудливые крупные останцы, похожие то на присевшего зверя, то на скачущего коня, то на гриб с ножкой. Особенно поразил Вадима поросший бархатисто-черным лишайником останец, удивительно напоминающий женскую голову. Кажется, на ней можно было разглядеть даже брови — темные, в странном, вызывающем изломе. И тут же рядом растопырил голенастые ноги гигантский краб из опаленного лесным пожаром, но не сгоревшего и выбеленного дождями стланика.
— Ну как, начальник? — спросил Аянка, искоса следя за выражением лица Вадима.
Они стояли у красновато-бурого камня, перегородившего ручей. В прозрачной, темноватой запруде вода клубилась, паутиной в отраженном осеннем небе плавали водоросли. Вадим отбил молотком кусок камня. Стеклянно блеснули на изломе крупные красноватые кристаллы, вкрапленные в основную породу. Камень полетел в воду.
— Посмотрим, Аянка, посмотрим, — геолог отер ладонью потный лоб и опустился на корточки, желая освежиться ключевой водой. И от неожиданности отдернул руки: вода в запруде была почти горячая. Он вопросительно взглянул на лесника.
— Таежная больница мала-мала, — усмехнулся тот. — Я тут как-то целый месяц охотился и ноги парил. Зверь тоже сюда любит ходить.
Приглядевшись, Вадим заметил на прибрежном песке свежие следы копыт — была ли то кабарга, косуля или какой другой подранок? Геолог слышал о целебных источниках, к которым первые стежки торит раненый зверь, но ему еще ни разу не приходилось видеть самому подобную щедрость природы. Вода действительно была очень горячей, отдавала немного чесноком, горчила на вкус.
