Поэтому ей и позвонили вчера из филармонии. Да, сами позвонили, представьте себе. Сообщили, что, возвращаясь из заграничного турне, в Каргинске остановится и даст всего три концерта Государственный Большой симфонический оркестр.
Это было событие, взбудоражившее весь город. Ведь не каждый может поехать в Москву и послушать выступление прославленного коллектива. Билеты раскуплены за неделю вперед, а обладатели льготных абонементов ходят именинниками. Одним словом, мало кто остался в стороне. Разве что Дина. Зачем ей концерты Константина Иванова, когда такое творится с Вадимом... Тогда он не поехал с ней. Ушел из больницы один пешком.
Дина два дня не выходила из дому, лежала лицом к стене на своей широкой тахте, застланной пестрым ковром, и оборачивалась только для того, чтобы закурить новую папиросу. Ильза Генриховна неслышно ходила по комнатам и делала вид, что ничего не понимает, а внутренне торжествовала, что так вовремя подсунула Зойку. И тут же, беспокоясь за дочь, стала настойчиво звать ее на концерт.
— Рассеешься, послушаешь серьезную музыку, — говорила она, — и хандру твою как рукой снимет. Я это на себе не раз испытала.
Дина, убившая день на бесплодные поиски (Вадим словно в воду канул), наконец согласилась. Без пяти восемь мать и дочь — обе высокие, статные, в гладких закрытых темных платьях — неторопливо пробирались сквозь празднично одетую толпу к своим местам. На шее Ильзы белела доставшаяся ей еще от матери нитка жемчуга, которую она надевала только в особо торжественных случаях. На Дине длинные, тяжелые, тоже старинные серьги. На них обращали внимание, здоровались, улыбались; к особому своему удовольствию, Ильза нередко ловила и завистливые взгляды.
Не успели они сесть, как к ним подошел оказавшийся в одном ряду Игорь Лебедь в безукоризненном костюме и в модных черных туфлях. Ловко поменявшись местами с одиноким старичком, он оказался рядом с Ильзой, а потом пересел к Дине. Ей, впрочем, было сейчас не до него. Уткнувшись в программу, она по-прежнему думала о Вадиме. Куда он мог исчезнуть?
Партер и балконы уже были полны, люди нетерпеливо поглядывали на сцену, по залу под тяжелой люстрой перекатывался из конца в конец сдержанный гул голосов. Наконец на сцену, тесно заставленную стульями и тонкими металлическими пюпитрами, дали свет.
Ильза Генриховна во все глаза смотрела туда. Ей вспомнился давний вечер в Рижской опере, когда она, восемнадцатилетней хористкой, впервые увидела свет рампы. На ней, как сейчас помнится, было платье испанской крестьянки, в руках букетик бумажных гиацинтов. Между нею и тонувшим в полутьме зрительным залом стоял дирижер. Она видела только его седую шевелюру, его тонкую палочку. Больше и не было тогда ничего на свете, только она и музыка…
А потом, в том памятном сезоне пела она партию Ольги в «Евгении Онегине», и после премьеры ее дождался у театрального подъезда Ян Стырне, такой молодой, взволнованный и неуклюжий. Они почти до утра бродили по узким мощеным улицам старого города, он рассказывал ей о Москве, звал туда. Она согласилась на время расстаться со сценой и поехала. Да, на время... оказалось — на всю жизнь. А ведь могла бы и она... Тогда, в Риге, у нее не было даже соперниц... А что сейчас? Четыре стены в нелюбимом городе да призрачная надежда перебраться назад в Москву. Как сложен мир! Лучше не думать, не жалеть ни о чем, не терзаться химерами. Пан мой — бог мой, — как говорят поляки.
Публика рукоплесканиями встретила артистов в черных фраках, уже седых и помоложе, прославившихся своими концертами в крупнейших столицах планеты. Шум и аплодисменты усилились, когда уверенными шагами взошел на дирижерский помост невысокий, кряжистый человек. Из-под нависших бровей в зал смотрели озорные, простецкие, какие-то очень русские глаза. И только посеребренная временем волнистая грива придавала его внешности особую артистичность.
Дирижер, поклонившись, повернулся к оркестру и поднял руки. Все замерло кругом, по залу прошел холодок...
Во время антракта Дина терпеливо выслушивала восторженные тирады Ильзы в адрес оркестра и пропускала мимо ушей остроты Игоря, который, как всегда, не щадил ни знакомых, ни близких. Она медленно шла по фойе и тихо улыбалась своим мыслям, покою, разлившемуся в душе после музыки. Она не взволновалась и тогда, когда, улучив момент, Лебедь наклонился и шепнул ей на ухо:
— Один наш общий знакомый так хлопал, что едва не вывалился из ложи.
— Кто?
— Вадим Аркадьевич Сырцов.
— Разве он здесь? С кем? — спокойно спросила она, однако машинально открыла сумочку и потянулась за зеркальцем.
— С кем же, с Зойкой, конечно! Впрочем, это уж известно: любовь требует — дружба отдает, — ввернул Лебедь звонкую, но малопонятную фразу.
— Видно, часто любовь маскируется дружбой, — медленно возразила Дина. — Но это звучит не слишком современно.
— А что более современно звучит?
— Когда не знаешь, за что любишь.
— Но зато отлично знаешь — за что мстишь. Не сделать ли нам так, Дина?
— Отомстить? — как бы шутя переспросила она, но глаза ее не смеялись.
