— Ты говорил так и про соболя — не обживется, дескать, в Алитэ-Каргине, — старик усмехнулся. — Ничего, обжился. Обживутся и бобры. Знаешь, как американские индейцы их называют? Бобровый народец. Именно — народец. Умнеющий зверь.
— А толку-то? Все едино — перемрут. Даже тигра — на что могучный зверюга — и то его у нас осталось, по пальцам можно пересчитать.
Старый зверовод, макая в чае сухарик, глянул на товарища:
— Заладил каркать. И кто только послал тебя на выставку!
— А я, братец ты мой, в декабре своего тридцатого тигра поймал, — усмехнулся в усы охотник и возвратил стюардессе пустой поднос. — За одного тигренка в Индии взрослого слона дают. Вот и попробуй меня в Москву не послать.
В его вроде бы шутливо сказанных словах прозвучал вызов.
«Гордый, ничего не скажешь. Этот не сплошает нигде, — подумал Вадим, с уважительной иронией косясь на могучие плечи соседа. — Да и старик тоже, ишь, молодец, бобровый народец расселяет. Ей-богу, молодец!»
Под крыльями самолета развертывалась уже панорама Домодедова.
Москва встретила Вадима просторными проспектами разросшегося Юго-Запада, сутолокой старого Арбата. Сверкали уходящие ввысь этажи высотных зданий и позолоченные купола храмов, словно современность понимающе переглядывалась со стариной.
Много появилось в Москве нового, и Вадим, кружа на такси по улицам и площадям, все смотрел и смотрел. Особенно много стало реклам, и какие разнообразные... На западный, что ли, образец... Он никогда особенно не любил их. Вспомнилась переложенная какими-то остряками на мотив траурного марша реклама Граждвоздухофлота и то, как, подвыпив, в иных компаниях мужчины тянули загробными голосами: «Экономьте время! Экономьте время! ТУ-104 — лучший в мире самолет...»
Вадим усмехнулся и с грустью отметил, что каждый новый поворот мысли завершается у него все тем же... Совсем распустились нервы. Не годится. Надо же взять себя в руки. Хватит.
В вестибюле главка навстречу Вадиму неожиданно поднялся Ян Зигмундович Стырне. У него было приветливое будничное лицо, как будто они только накануне расстались, условившись о новой встрече. Ян Зигмундович был, как всегда, одет с иголочки, подтянут, но под глазами набрякли темные складки — чувствовалось, что столичная сутолока изрядно уже успела измотать его.
Они поздоровались, присели за круглый столик. Оказалось, что Стырне накануне получил телеграмму от Вики Гончаровой с просьбой комитета комсомола помочь Сырцову с путевкой. Путевку в подмосковный санаторий на два срока Стырне успел уже выхлопотать, и бесплатную. Осталось только получить ее, а главное, конечно, показаться хорошему врачу.
Вадим благодарно сжал сухую крепкую ладонь Стырне:
— А вы, Ян Зигмундович, еще не отдыхали?
Тот только махнул рукой и стал расспрашивать про Каргинск, про Вику Гончарову и Бабасьева, про дела в управлении. Слушая ответы, он незаметно вглядывался в резко очерченное исхудалое лицо собеседника... Нет, не стоит тревожить его перипетиями борьбы в главке. Сказать только вообще: дело, мол, подвигается, и все.
Но Вадим словно угадал его мысли:
— Появились подводные рифы, Ян Зигмундович? Непреодолимые?
— Ну почему непреодолимые, преодолеем. Пока приходится немного лавировать. — Стырне невольно отводил глаза.
— Нет уж, пожалуйста, давайте откровенно, — попросил Вадим, — а то, сами понимаете, какое будет лечение. Не зная — чего не передумаешь.
Мысленно обругав себя за неловкость, все еще тревожно приглядываясь к Вадиму, Стырне рассказал все как было. Молодой геолог слушал спокойно, изредка передвигая взад и вперед по столу круглую тяжелую пепельницу. Лицо его стало решительным: он предложил вместе зайти к Вербину.
— Толку от этого культпохода не будет, — проворчал Стырне,— но и терять тоже, собственно, нечего. Ладно, пойдем.
Вербин принял их с ледяной вежливостью. Все время обращался только к Сырцову, как будто Стырне и не было в кабинете и он, Вербин, вообще впервые слышит о предполагаемом месторождении Большой Пантач.
Сырцов вопросительно глянул на Стырне. Тот глазами сказал ему, что, собственно, все идет нормально и именно этого можно было ожидать. Глаза Вадима недобро блеснули.
Вербин продолжал:
— Месторождения-то еще, простите, нет. Какой же это проект! Ни обоснованных расчетов, ни ясной перспективы. Неизвестно даже приблизительно, сколько запасов, каков характер залегания. Пока, простите, все это одни вопросительные знаки.
— Имеется большое количество образцов с очень высоким содержанием фосфоритов, — плотнее усаживаясь на стуле, сказал Сырцов, — имеются предварительные цифры запасов, профили залеганий тоже в основном ясны. Но ведь дело как раз идет о более детальном изучении, о средствах на это. Вот предмет нашего разговора.
Вербин, разумеется, вовсе не был доволен, что в предмет спора внесена ясность.
