Оживленно стали припоминать случаи наиболее удачливых находок со всякого рода подробностями — как выглядел корень жизни, был ли похож на человеческую фигурку, сколько граммов потянул и так далее, и это неистребимое до седин, подогретое спиртом мальчишеское хвастовство как-то быстро, забавно и по-хорошему сблизило таежников. Посмеялись. Улучив минутку, Вадим предложил вместе спуститься на плоту в райцентр. Кузёма недоверчиво поглядел на поврежденную ногу нового знакомого и отрицательно покачал головой.
— Поживи, плохо разве тутотка? — Кородер по-хозяйски обвел дуплянку взглядом, чуть задержал его на нетронутом припасе и повторил: — Поживи. Рябчиков постреляем.
Вадим пошевелил стопой в толстом полосатом носке и даже зубами скрипнул:
— Не до рябчиков, Кузёма.
— Или заработали ребята за сезон неважно? — помолчав, неожиданно спросил кородер.
Вадима осенило.
— Понимаешь, — доверительно заговорил он, слегка придвигаясь к собеседнику, — если образцы не будут доставлены вовремя — отряд лишится премиальных за нынешний сезон. Впрочем, это ерунда, конечно, что премиальные, открытие рудника на целый год задержится — вот что обидно.
Кузёма зорко поглядел на него, помолчал, потом ворчливо сказал:
— Ладно, считай, что уговорил. Спиртяга есть? — И когда геолог покачал на гвозде увесистую еще флягу, тот подмигнул, потирая руки: — Этот русский бог крепко нашего брата, сплавщика, выручает. Айда, стало быть, паря.
Собрались быстро. Вставши один на носу, другой в хвосте плота, сплавщики одновременно оттолкнулись от берега длинными гибкими баграми, и река, раздавшись, шелестя ледяным крошевом, стремительно понесла. Наладились. С каждым поворотом багор все сноровистей и точней погружается в воду. Правда, что глаза боятся — руки делают. По берегам мелькают запорошенные кусты, плывут сопки. Ни дыма, ни плетня со старыми горшками на кольях — глушь, снеговая пустыня. Нет, все-таки стоит жить на свете, чтобы ожили, занялись человеческим духом эти безлюдные печальные места.
— Ну, багорщик, закурим, что ли? — Это подошел Кузёма, ловко перепрыгивая с тюка на тюк, из которых был составлен пятидесятиметровый корьевой плот. — Скоро уж Мана, а там и до дому рукой подать.
Они закурили, Кузёма носогрейку, а Вадим цигарку, с трудом свернув ее онемевшими руками. Ветер рвал и уносил дым клочьями. Река действительно вскоре заметно раздалась и несколькими извилистыми рукавами влилась в Ману. Шуга тут шла гуще, течение значительно медленнее — до рекостава остались, может быть, считанные часы.
Сердце поисковика забилось сильнее. Влюбленный в свои маршруты и тайгу, сегодня он был счастлив, что уже почти вырвался из ее цепких объятий. Он, кажется, еще слышал за спиной таинственные ночные шорохи леса, человеческие вопли филина... но все это было уже позади, а впереди — встреча с Диной.
А готов ли я к этой встрече? Готов ли с легким сердцем проводить Динку в Москву? Смогу ли ждать еще четыре года? Ведь скоро дураку уже тридцать. Да, года идут, а жизнь куда как не мед-сахар. Маршруты, биваки, короткие, через пень-колоду недели отпусков. Что еще? Книги да редкие встречи с немногими друзьями. С Динкой все могло бы перемениться. Это именно то, что я искал, хотел встретить. А ее учение? Ведь еще целых четыре года...
— Эге-е-ей! Берегись!
Что там еще стряслось? Нелепо взмахнув руками, Вадим, не успев даже охнуть, полетел в ледяное крошево. Он запомнил скачущего среди осинок на берегу шоколадного в сиянии водяных брызг изюбра и обычное ярко-желтое пятно на его заду.
С затянутого облаками серого неба, как из распоротой перины, летит снежный пух. Он кружится, медленно падает, садится на деревья, на крыши домов и высокого с колоннадой здания с выпуклыми буквами по фронтону — КАРГИНСК. Садятся снежинки и на серебристые самолеты различных конструкций, напоминающие больших птиц и гигантских тайменей с оттянутыми назад плавниками и высоко торчащим хвостом, на взлетно-посадочную полосу, по которой с ревом проносятся стремительные ТУ.
Однако там снежный покров слизывают колючими языками снегоочистительные машины. Юркие автокары — красные, желтые, синие, зеленые — развозят пассажиров и грузы во всех направлениях. Нет суеты, но есть чувство времени. Степенно приближается к подрулившему самолету серебристый трап.
А снег идет. Застилает небо и свет уличных фонарей, накрывает землю белой непроницаемой мглой. Ему, снегу, нет дела ни до счастливых объятий и поцелуев, ни до возбужденного удачным приземлением экипажа, за восемь часов доставившего без малого две сотни пассажиров из конца в конец огромной страны. Снег сыплет. Он знает свое дело.
