— Человек может ошибиться — приборы никогда!
— Химические анализы подтверждают данные радиометров, Ян Зигмундович, — вставила Вика.
— В целях известной перестраховки они даже немного занизили цифры, — сказал Виктор Степанович. Он тоже был тут, именно ему скоро предстояло во всю ширь развернуть большую стройку. — На самом деле запасов гораздо больше. Когда закончим строительство — они завалят совхозы удобрениями.
— Конечно, завалим, голова! — прогудел Байгильдин, и Вика невольно рассмеялась.
— Что ж, так и запишем, — Стырне тоже улыбнулся и закрыл планшет с картой месторождения. — Пошли дальше, товарищи.
На склоне огромного гольца, уходящего лысоватой вершиной за низкие тучи, шурфы били сплошной задиркой, то есть без соблюдения определенных интервалов. На этот голец, названный Каскадным, разведчики возлагали особую надежду. Сейчас им хотелось нащупать рудное тело и, оконтурив его в присутствии начальства, рассеять последние сомнения.
Этого очень хотел и сам Ян Зигмундович. Ему показалось, что рабочие слишком копошатся, выбрасывая из выработок едва ли по горсточке породы. Однако грунт был действительно тяжелый — сплошной конгломерат.
— Что, малый, намахался обушком? — шутливо сказал Стырне выглянувшему из ямы худощавому пареньку.
— Что там обушок — лом не берет, — ответил тот, выбросив с пол-лопаты породы.
— Может, мало каши ел? Ну-ка, вылазь оттуда, Добряков.
Тот повиновался без особой охоты. Ян Зигмундович задорно подмигнул спутникам, сбросил пыльник и с неожиданной для своего возраста легкостью спрыгнул в шурф. Переглянувшись, примеру шефа последовали остальные. За инженерами, дымя сигаретами и самокрутками, наблюдали не без ревности молодые шурфовщики.
— Вот как надо вкалывать, понял! — Бабасьева едва видно было из ямы, но грунт он выбрасывал полной мерой.
Стырне, лет пятнадцать не бравший в руки горного инструмента, с наслаждением долбил, выворачивал ломиком, выбрасывал на поверхность неподатливую породу. Кисловато пахло сырой известкой и потом.
Что-то подстегивало Яна Зигмундовича изнутри. Интуиция, что ли? По едва приметным признакам он уже знал, что здесь геологи, как говорится, напали на жилу, под слоем обломочных пород пойдут сейчас коренные отложения мезозоя, а там... Ян Зигмундович с сожалением подумал о том времени, когда отрицал наличие фосфоритов в тайге. Видно, он тогда сильно раздражал подчиненных.
Мысли перекинулись на Вадима. Он часто думал о нем и потому, что его любила дочь, и потому, что самому Стырне был духовно близок этот цельный, сдержанный человек. Его обреченность — не слишком ли дорогая цена за открытие?
Но что это? Из-под лома брызнули осколки желтовато-белого камня. Стырне поднял кусок. Сомнений быть не могло: в руках у него тускло поблескивал неровными гранями настоящий фосфорит. И какой! Геолог выпрямился, хотел что-то крикнуть товарищам, но внезапно откуда-то сверху послышался нарастающий грохот. «Неужели камнепад?» Ян Зигмундович беспомощно оглянулся. Без посторонней помощи выбраться из ямы нечего было и думать.
— Скорее, Ян Зигмундович, скорее! Камнепад! Держите руку!
— Сейчас, — торопливо засунув в карманы отбитые куски фосфорита, он поднял руки.
Виктор Степанович и Бабасьев сильным рывком вытащили его. Едва люди отпрянули за огромный валун, как, с грохотом заваливая шурфы, по склону сопки пронесся град обледенелых камней.
Тесно прижавшись друг к другу, люди смотрели на разрушительную работу взбесившегося камня. Потом все стихло. Только сухая пыль маревом висела в воздухе.
— Представление окончено, — мрачно пошутил кто-то.
— Кому шуточки, а кому струмент откапывать, — откликнулся другой.
— На сегодня, пожалуй, пошабашим? — отерев лицо платком, сказал Стырне и покачал в руках куски фосфорита. — Это из твоей копуши, Добряков. Поздравляю, товарищи!
Камни пошли по рукам. Лица разведчиков просияли.
— Ишь, с виду простой, а поту, кровушки сколько взял...
— С вас, товарищ начальник, пол-литра!
— Ладно. Столкуемся.
Ночь уже опустилась на сопки, когда все, кто был в таборе, наголодавшиеся, усталые за этот трудный день, наскоро умывшись, собрались в столовой.
Там было чисто, на столиках стояли ранние таежные цветы. Генэ с Викой разносили пищу в фаянсовых тарелках с синей каемкой (это вместо недавних-то котелков!), и суп от этого казался особенно вкусным. Доносился стук движка, над столами висел приглушенный гул мужских голосов, стук посуды, шутки, смех. Остро пахло пережаренной черемшой и свежеошкуренной лиственницей. На красноватых, законопаченных паклей, бревенчатых венцах кое-где золотыми блестками вспыхивала камедь.
Луна любопытно заглядывала в широкие, до блеска вымытые окна.
— Ты иди, иди, Вика, я сама тарелки мою, — сказала Генэ, когда после ужина они перетаскали к ключу грязную посуду,— иди, гуляй, девка.
Вика не пошла. Опустилась на корточки у кромки воды, и вдвоем они стали мыть песком ножи и тарелки. Ярко светила лампа, висевшая на столбе, вокруг нее тучей крутились мотыльки. Луна ушла уже за темные сопки, горка вымытой посуды росла и росла.
