Лунатики полностью

Сторонники Галилея, которых он успел убедить своей блестящей аргументацией, если не брать нескольких исключений, не имели особого понятия об астрономии. А вот Беллармино поддерживал постоянный контакт с астрономиями из Римской Коллегии. У него был достаточно открытый ум, чтобы знать – и заявить в письме к Фоскарини – что христианство можно помирить с подвижностью Земли, точно так же, как ранее это было сделано в отношении шарообразности. Но он знал и то, что это была весьма сложная и трудная операция по подгонке, изменяющая всю метафизическую структуру, и потому предпринимать ее можно было лишь в случае крайней необходимости. Необходимости же, пока что, еще не было.

Эта ситуация была резюмирована профессором Барттом в том фрагменте, который частично я уже цитировал:

Можно спокойно сказать, что даже если бы в отношении коперниканской астрономии не существовали какие-либо религиозные оговорки, разумные люди во всей Европе, в особенной же степени, эмпирически согласные с тобой, посчитали бы не слишком разумными призывы к тому, чтобы предложить недоказанные творения не контролируемому воображению, а не солидное здание, возводимое постепенно, в течение столетий, из подтвержденных чувственных переживаний человека. Об этом стоит помнить в свете сильного давления на эмпиризм, который царит в нашей нынешней философии. Современные эмпирики, если бы они жили в XVI столетии, были бы первыми в очереди на выброс за двери новой системы[323].

Так что нечего удивляться, что декрет от 5 марта, хотя он и должен был привести за собой драматические последствия и сильно смутил сторонников Галилея – иными, и не только фанатиками и людьми темными, был принят с облегчением. Это находит отражение в письме монсеньора Кверенго, того понятливого наблюдателя, которого я уже цитировал:

Все рассуждения Синьора Галилея растворились в алхимическом дыму, с тех пор как Священная Канцелярия заявила, что признание его взглядов является явным отступлением от безошибочных догматов Церкви. Так что , наконец мы вернулись на безопасную, непоколебимую Землю, и теперь нам не надо порхать вместе с нею словно стадо муравьев, ползущих по надувному шару (цитируется по Сантильяне, стр. 124).

Имя Галилея публично не было названо. Вскоре после появления декрета, он самоуверенно написал государственному секретарю Тосканы:

Как видно уже из самой натуры всего дела, меня оно ни в коей степени не касается, и я не был бы втянут в него, если бы не мои враги, как я уже ранее говорил (в письме Пиччене, 6 марта 1616 года).

Через шесть дней после выхода декрета в свет Галилей был принят Римским Папой; аудиенция длилась сорок пять минут. И хотя делалось все возможное, чтобы спасти Галилея от публичного унижения, в доверенной беседе, но весьма решительно, ему сообщили, что он обязан придерживаться назначенных границ. Произошло это между заседанием цензоров 23 февраля и датой издания декрета. В архивах инквизиции находится следующая запись за четверг 25 февраля (выделение шрифтом мое – А.К.):