— Я чувствовала, что вы согласитесь, — сказала она. Ее рука перебралась с его левого плеча на правое, и она притянула его к себе. Внезапно расслабившись, он позволил всему телу обмякнуть и прильнуть к ней, и почувствовал, как она вся напряглась, чтобы устоять на ногах. Но ему было все равно, и всем своим весом он оперся о нее — всем весом торса, безвольного и инертного. Только такая сильная женщина, как она, могла его удержать, и ему нравилась эта сила. Больше, чем что-либо иное в ней, — больше, чем доброту, — он любил эту силу. А в глубине его души, несмотря на потрясение, нарастала странная радость, словно хором запели все утренние звезды, ибо она проникла в его мечту до самой сердцевины; она подвергла его тяжким мучениям — истязая по живому, а потом была так нежна с ним. И все так же оставалась неприступной твердыней, он никогда не смог бы ею обладать. Он и не хотел этого обладания — не в этом смысле — это бы все разрушило. Однако он не чувствовал себя неудовлетворенным, ибо она обладала им. Он не мог бы обладать ею, но она впитала его в себя. Его существо затерялось в ней, и он был совершенно счастлив.
Он чуть повернул голову, и лицо его зарылось в складки ее плаща. Она терпеливо стояла, удерживая его тяжелое тело и дожидаясь, пока кризис минует и к нему вернется самообладание.
Часы в холле пробили восемь, и он поднял голову. Она опустила глаза на его лицо, покоившееся на сгибе ее локтя. Все морщинки на нем разгладились, и появилось выражение недоумения, как у ребенка, пробудившегося ото сна в незнакомом месте. Все напряжение спало, и на смену ему пришла полная безмятежность и детская доверчивость. На глаза ее неожиданно навернулись слезы, когда она увидела это лицо, с которого начисто стерлись все двадцать тяжких лет.
Доктор Малькольм неуверенно поднялся.
— Я… я полагаю, что должен принести извинения, — сказал он.
Женщина улыбнулась.
— Не думаю, чтобы вы действительно хотели извиниться, — ответила она.
— Нет, — сказал он, — не хочу, — он поднял глаза с мимолетной улыбкой и тут же их опустил. Он был робок с ней, словно школьница, но бесконечно счастлив.
— Я отвезу вас домой, — сказала она, — у меня здесь машина. Где вы живете?
— О нет, не беспокойтесь, я возьму такси.
Он принялся безжалостно заталкивать инструменты в и без того уже забитую сумку и с силой прижал крышку. Внутри что-то треснуло, но, не обращая на это внимания, он защелкнул замки. Затем, совершенно забыв, что отказался от ее приглашения, он покорно последовал за ней в роскошное черное купе, стоявшее у входа, не замечая возмущенных взглядов сестры, которая задержалась на работе на целый час, и, будучи сама особой высокой нравственности, не одобряла того, что его отвозит домой хорошенькая женщина.
Oh Thou that didst with Pitial and with Gin
Best the road I was to wander in
Thou wit not with Predestination round
Enmesh me, and impute my Fall to sin?
Я не знаю точно своего возраста, но думаю, что мне примерно лет сто двадцать. Во всяком случае, я прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как воплощается в жизнь то, ради чего я трудилась. Именно по этой причине я думаю, что скоро уйду.
Было время, когда меня считали жрицей Зла. Один мудрец сказал, что каждый шаг к высокой морали всегда должен быть прежде всего аморальным. Как бы там ни было, эти времена давно ушли в прошлое, и все преступления Мартабана в глазах нынешнего Клэпхэма не несут в себе никакого порока. Я полагаю, что со временем меня станут отождествлять с тем принципом, который я воплощала своим примером и которому поклонялась как богине, ибо кто я такая, чтобы избежать общего удела Носителей Света? Во всяком случае мир, в котором я ныне живу, так же свободен от нервных недугов, как мир, в котором я некогда трудилась, был в своих цивилизованных уголках свободен от тифа, чумы и холеры. Улучшение гигиены разума привело к улучшению гигиены физической, избавляя человека от недугов, вызванных нечистотой. Даже в мое время стала общепризнанной та истина, что живя в антисанитарных условиях, человек не может быть здоровым сам и не имеет никакой надежды вырастить здоровых детей. Но в гораздо меньшей степени мы осознавали, в каких антисанитарных условиях протекала эмоциональная жизнь огромного большинства людей. Читать о них сегодня — это все равно, что читать об условиях жизни рабочего класса в Голодные Сороковые. Мы диву даемся, как это можно было выдержать. Но человеку свойственно принимать за неизбежность все, с чем он свыкается, и ему даже в голову не приходит, что причиной этому может быть невежество или скверное отношение к людям.